Прислушался к тишине и ступил на нижнюю ступеньку. Но в этот момент в проеме двери появилась тень — часовой. Немец постоял немного и прошел вправо.
О часовом Яшка почему-то не подумал и теперь не знал, как быть. Вернуться снова под кровать или все-таки идти? Пока раздумывал, часовой прошел в обратную сторону. Яшка быстро спустился вниз, прильнул к косяку двери, затаился. Сердце колотилось в груди так, будто он без передыху бежал много километров. Ругал себя за это Яшка, обзывал трусом и ненавидел. «Как родился трусом, так, наверное, и помру. Правду мать говорила: «Девчонка…» А сердце все равно не успокаивается, бьется, как у загнанного зверька.
Тем временем часовой возвратился, взошел на крылечко, остановился как раз у двери. Яшка слышал даже его дыхание, улавливал тяжелый, застоявшийся сырой запах сигарет. Немец потоптался на крылечке, огляделся по сторонам и пошел. Яшка выждал с минуту, пока часовой отошел подальше, и что есть силы пустился к калитке.
Холодный асфальт жег голые пятки, но у Яшки одно желание было — скорее шмыгнуть в калитку, скорее… А она, как нарочно, была далеко, и Яшка бежал, бежал и каждую секунду ждал выстрела себе в спину.
И выстрел раздался… Раздался, когда Яшка хотел открыть калитку, но не смог — она оказалась закрученной проволокой. Тогда он полез вверх по решетке. В этот момент послышался окрик «Halt», а вслед за ним — выстрел. К счастью, пуля просвистела мимо. Яшка перемахнул через решетку, собирался уже спрыгнуть, но замешкался.
Второго выстрела он не услышал, а только почувствовал, как левая рука почему-то вдруг онемела. Яшка мешком упал на тротуар, прижался к каменному бордюру. А там, за решеткой во дворе, уже слышен топот кованых сапог. Выглянул Яшка: немец совсем близко. Что делать? Бежать? Поздно: как только Яшка поднимется, немец пристрелит его. Наконец сообразил: выставил сквозь чугунные завитушки пистолет, нажал на спуск. Но пистолет почему-то не выстрелил. Яшка даже взвыл от досады, хлопнул пистолетом о тротуар, однако тут же поднял, зажал коленками, стал лихорадочно дергать за ствол, за рукоятку. Что-то сдвинулось с места, щелкнуло. А топот уже совсем близко. Наставил Яшка опять пистолет на бегущего, скорее для острастки, чем для обороны: увидит немец — повернет обратно. А тот ничего не видит, сопит как паровоз, головой вертит — ищет Яшку.
Ладонь вспотела, Яшка крепче сжал рукоятку, зацепил пальцем за курок — выстрел! Отпустил палец, снова нажал — и снова выстрел. Немец упал, но тут же вскочил и полоснул длинной очередью по решетке. Пули просвистели поверх головы, ударились о каменные стойки, взвизгнули жалобно и рикошетом отскочили на клумбы.
Яшка пригнулся, выждал немного, выглянул из-за укрытия. Немцев уже было трое — выстрелил в них — и снова за бордюр. Ответные пули просвистели с опозданием. Хотел снова приподняться, кто-то за плечо схватил. Вскрикнул Яшка не так от боли, как с испугу. Огляделся — наши солдаты, патрули, с двух сторон лежат.
— Ты в кого палишь?
Обрадовался Яшка подмоге, слова не может выговорить.
— Немцы там… Их много… На станцию в три часа собираются напасть…
— Откуда знаешь?
— Слышал разговор… Я хотел переночевать в этом доме, а они пришли.
Со стороны двора прострочила автоматная очередь.
— Похоже, правда. Гриша, сигнал!
Грохнуло рядом, и в ночное небо с шипением взмыла ракета. Вверху она разъединилась на три красные звездочки. Звездочки описали дугу и быстро пошли вниз. Не успела погаснуть первая ракета, вслед за ней взлетела вторая, третья.
Над ухом у Яшки заработал автомат, а он уже не мог даже приподняться, совсем ослаб, перед глазами круги поплыли — красные, оранжевые, зеленые. Пить… Нестерпимо хотелось пить.
Яшка очнулся от холодной струйки воды, что текла мимо рта на шею, на грудь. Открыл глаза — солдат с фляжкой стоял перед ним на коленях.
— Жив! Пей, дружок, пей!.. — и кому-то в сторону: — Ну, геройский парень! Поднял тревогу и сам отстреливался.
«Какой там геройский! — поморщился Яшка, — Знали б они, как я дрожал…»
— Ранило, беднягу, крови много потерял. Потерпи, дружок, потерпи…
Яшку уложили на носилки, понесли.
Было очень больно в левом плече, рука словно одеревенела. Он облизывал пересохшие губы и просил пить. Но его будто не слышали, пить не давали, и никто больше не успокаивал. Сняли одежду, сделали укол и словно забыли о нем — оставили в покое. Смутно, как во сне, Яшка вспомнил мать и, сам того не желая, тихо позвал:
— Мама…
Услышал свой голос, и стало неловко и обидно: она ведь далеко и его не услышит…