— Ешь, сынок. Есть надо, иначе организм отощает — трудно ему будет бороться супротив болезни. — Шершавой ладонью с короткими, желтыми от махорки пальцами потрогал Яшкин лоб, покачал головой. — Горячий. Но ты крепись, скоро будем на месте.
— А место далеко ли? — спросил кто-то из солдат. — Или это военная тайна?
— До Бреста. А там узнаем, — и снова к Яшке: — Повязка как у тебя, не развязалась?
— Нет, только чешется под ней.
— Это хорошо. Рана чешется — значит на зажив дело пошло.
— Перебинтовать бы?.. — попросил несмело Яшка.
— Часто менять повязку не рекомендуется, такой порядок. Скорее заживет. Потерпи. Организм молодой, скоро поправишься. Ну ложись как тебе удобно. Вот так вот.
И будто лекарство принял Яшка, так подействовал на него разговор с сержантом. И запах соломы будто стал приятней, и чесаться под бинтами будто перестало. А только поташнивало да голова горела по-прежнему.
«ДОЙЧ ПОНИМАЕШЬ?»
В Брест эшелон пришел к вечеру второго дня. Тут Яшку ссадили с поезда и повели. Пропитанный махоркой старик сержант помахал ему на прощанье рукой, пожелал скорее поправляться.
Яшку привели в тускло освещенную комнату, посадили на скамейку и приказали раздеваться. В комнате пахло сыростью, по ногам откуда-то тянуло сквозняком. Стеклянный колпак на лампочке был затуманен мелкими капельками воды, словно его держали над паром.
Оглядывая предбанник, Яшка медленно раздевался. Появилась полная, подвижная женщина. Быстрой, раскачивающейся походкой она подошла к Яшке, упрекнула его:
— Копаешься, больной, — и стала помогать ему раздеваться. А потом скрылась за перегородкой, и там что-то зафыркало, захлюпало, зашипело. — Иди мойся. Пока вода не остыла.
Ежась от холода, осторожно, словно по вбитым гвоздям, прошел Яшка по цементному полу босыми ногами в душевую. Вытянул руку — попробовал, какая вода…
— Не бойсь, не бойсь, не обожжешься, — женщина нагнула Яшкину голову под упругие струи воды и принялась мылить. Яшка хотел спросить: «А как же бинты, они ведь намокнут?», но промолчал. Пусть делает что хочет, ей виднее.
Мигом помыла Яшку женщина и так же быстро принялась вытирать его жестким полотенцем. Яшка и опомниться не успел, как очутился в просторных солдатских кальсонах с длинными подвязками у щиколоток.
Под бинт попала вода, и поэтому тело чесалось нестерпимо. У Яшки болела голова, всего ломало, ноги подгибались от слабости, но он крепился.
Женщина провела Яшку коридором в какую-то комнату и там, дрожащего, передала девушке в больничном халате. Девушка посадила его на белую табуретку и стала развязывать бинт. Размотав его, она бросила в ведерко, а Яшку положила на длинный, покрытый холодной клеенкой стол. Пришел врач и приказал снять прилипшую к ране вату. Яшка вздрогнул от боли, кто-то схватил его ноги и прижал к столу. Голова закружилась, он уж подумал, что умирает, но тут его ноги отпустили. Резкая боль прекратилась, и только воздухом холодило обнаженную рану, края которой слегка пощипывало.
Врач похвалил рану и приказал обработать ее и наложить повязку. Он сказал, чем обработать и какую сделать повязку, но Яшка не запомнил, со страхом думал лишь о том, как перенести эту обработку.
Однако процедура оказалась безболезненной и даже приятной. Мягким тампоном из ваты, смоченным каким-то раствором, сестра осторожно водила вокруг раны, оттирала что-то. Она выбрасывала тампон, делала другой и, словно знала, где раньше чесалось под бинтами, проводила по этим местам прохладной ваткой, удаляла неприятный зуд. Потом так же осторожно накрыла рану мягкой, пахнущей лекарствами подушечкой и перебинтовала спину и грудь.
Измучился Яшка от всего, сам не смог даже до койки дойти. Сестра провела его, уложила. Лег Яшку в чистую, чуть влажную постель, согрелся и быстро уснул.
Первое, что увидел Яшка, открыв глаза, — большую комнату и в ней множество коек. Рядом с ним лежал, весь в бинтах, бледнолицый мальчишка. Он смотрел в потолок и о чем-то думал. Почувствовав на себе Яшкин взгляд, мальчик скосил на него глаза: поворачивать голову ему было нельзя.
Яшка улыбнулся. Мальчик тоже хотел улыбнуться, но почему-то или раздумал, или не смог, погасил зародившуюся было улыбку. «Наверное, ему очень больно, — подумал Яшка. — Я-то еще ничего, оказывается…»