— Знаю, — вдруг резко оборвала ее мать.
Наступила тишина. Настя сконфузилась, замолчала. Мишка затаил дыхание. Хорошо, что мать оборвала Настю, хорошо, что она все уже знает, не надо объяснять, но… что будет?
Мать молча положила на стол завернутый в газету хлеб, прошла мимо Мишки и будто не заметила его. Она сняла с себя платок, медленно заправила за ухо прядь черных волос, взяла с гвоздя фартук, надела его и подошла к плите. Здесь она остановилась в задумчивости. Мишка увидел, что у нее на лбу появились новые глубокие морщинки, а вокруг глаз — темные, будто синяки, круги. Мишке стало жаль мать, он хотел подойти к ней и сказать, что больше никогда не будет баловаться, начнет учиться… Но он только подумал об этом и ничего не сказал…
Настя стояла в нерешительности, не смея раскрыть рот. Она тихо подошла к матери и тронула ее за руку.
— Я картошки начистила, — сказала она.
Мать взглянула на Настю и, словно проснулась, кивнула ей и принялась готовить обед. Настя, будто виноватая, помогала ей.
Мать не ругает, не плачет, не уговаривает его учиться, а как-то странно молчит и что-то думает, думает, даже перед собой ничего не видит — ходит, как впотьмах.
Подошла к шкафу и остановилась, вспоминая что-то. Потом взглянула на Мишку и долго смотрела как на чужого.
«Начинается» — подумал Мишка и сжался в комочек.
Но ничего не начиналось, мать молчала.
Мишка вспомнил, как она вот также молчала, когда принесли извещение о гибели отца. Мишка был еще совсем маленьким, а Настя и того меньше. Мать обняла их и так все трое долго молчали, пока не заплакал Мишка, а за ним Настя, а потом, словно камень растаял на сердце, — брызнули слезы и у нее.
— Ладно, — сказала она тогда, — что ж, будем жить, вас надо вывести в люди…
Жалко отца, они так гордились им, так любили. Отец был паровозным слесарем. Однажды он водил Мишку к себе в депо, показывал, где работает. Раньше Мишка ни разу здесь не был и очень удивился, увидев, что депо — это большущий дом без потолка. А в этом доме под самую крышу стоят паровозы, огромные, с красными колесами, возле которых копошились люди, совсем маленькие в сравнении с машинами. И еще Мишке запомнилась крыша. Это даже и не крыша, а широченные окна, и оттуда, сверху, падал свет.
Понравилось Мишке в депо, и он решил во что бы то ни стало стать слесарем и, как отец, ремонтировать паровозы.
Отец хвалил его за это, обещал научить слесарному делу. Теперь его нет, убили…
Вспомнил все это Мишка, и еще тоскливей стало на душе.
Мать взглянула на него. Он сидел маленький, жалкий, обиженный. Видно, что он раскаивается во всем и готов сделать что угодно, только бы ничего такого не было!..
В кастрюле закипела вода, полилась на раскаленную плиту, зашипела. Мать сняла с кастрюли крышку и, обжигаясь, перевернула ручкой вниз, положила на угол плиты. Крупные брызги выскакивали на плиту и шариками, словно ртуть, катались по ней, пока не испарялись.
— Мама, картошку класть? — спросила Настя.
— Клади, — кивнула мать и тут же сказала: — Дай, я сама сделаю.
Когда суп был готов, мать налила его в тарелки, поставила на стол. Мишка молча, еле сдерживая слезы, вылез из-за стола, стал в сторонке у порога, как чужой и не имеющий никакого права прикасаться к еде в этом доме.
Мать пристально посмотрела на него, недовольно сказала:
— Что это за фокусы? Еще и сердится, будто кто-то виноват. Садись.
— Да что я сделал такого? Сразу выгонять.
— Ты никогда ничего не делаешь, ты всегда прав. Нападают на тебя! Садись.
Мишка не выдержал, заплакал.
— Перестань! — прикрикнула мать. — Надоели твои слезы, и ничего они не стоят. Садись.
Мишка медленно сел за стол и, тихо всхлипывая, стал есть. Еда не шла, хлеб застревал в горле.
Молчание матери и ожидание пока еще неопределенного наказания тяготили.
Настя сидела тихо. Она знала, что в таких случаях может влететь ни за что только потому, что попадет под горячую руку.
После обеда Мишка ждал, что теперь наконец начнется главный разговор. Но мать медлила. Она убирала со стола, потом принялась мыть посуду.
Мишка скатал из хлеба шарик, вылепил на нем несколько шипов. Шарик стал похож на головку булавы. Он знал, что сколько ни бей этот шарик о пол, шипы не сломаются. Мишка уже хотел встать и со всей силы ударить им, но вовремя вспомнил, что он провинился, взглянул на мать.
Она поймала его взгляд, строго спросила:
— Наелся и горюшка мало, смотришь, как скорей на улицу уйти?
— Ну-да, на улицу… — проворчал он.
— Еще и огрызаешься, паршивец! Ни стыда, ни совести, хоть говори, хоть бей — все одно, как с гуся вода.