Он наткнулся на санки, остановился.
— Петька! — позвал он. — Где ты?
— Т-тут… — дрожащим голосом ответил я.
— Что ты там делаешь? Иди сюда. Я тебе молока принес. Выпросил у одной тетки, с полстакана налила. Сказал, что у меня братишка заболел и не может подняться. Дала, сжалилась. Еще и меня накормила кукурузной кашей.
Я подошел к нему. Митька увидел в моих руках гранату, удивился:
— Ты что делал?
— Я думал, немцы тебя схватили и идут за мной. Чуть не бросил гранату…
— Тю, дурак! Я, знаешь, что узнал! — Митька сиял от радости. — Старик, брат, тово, удрал!
— Ну?
— Да! Все об этом только и говорят. Ночью часового стукнул — и фюйть! — Митька сделал отчаянный жест.
— Вот это здорово! Значит, все это нам осталось?
— Давай, ешь молоко и поедем. Если не можешь идти, я тебя буду везти. Не оставаться же тут еще на ночь. Может, мы еще встретим старика, поедем той дорогой, как он рассказывал.
С трудом переставляя ноги, я держался за Митьку и, превозмогая боль, пытался идти без его помощи. Митька умолял меня сесть на санки, но я не соглашался, надеялся, что ноги скоро разомнутся и все будет хорошо. И действительно, не успели мы выйти за село, как я почувствовал себя лучше, ноги стали повиноваться, и мы ускорили шаг.
За селом свернули с большого тракта, как советовал старик, и пошли по менее укатанной узкой дороге. Народу и здесь шло много, но гораздо меньше, чем там. Длинная цепочка растянулась по снежной равнине.
Когда впереди завиднелись высокие пирамидальные тополя и два ряда больших островерхих хат, мы сразу догадались, что это колония, Так назывались немецкие села, разбросанные у нас по Украине. Где-то здесь мы должны были свернуть направо. Мы пытались разглядеть признаки тропинки или дороги, но ничего подобного не увидели. К самой колонии приближаться не решились, сошли прямо на снежную целину. Идти было легко. Оставшись совсем одни, мы дали волю своим языкам и болтали обо всем, особенно о том, что случилось прошедшей ночью. Мы были горды тем, что повстречали настоящего, живого партизана, больше того, у нас даже оружие его — верное доказательство тому, что это был не сон. «Вот если бы кому-нибудь рассказать, — подумал я. — Васька, например, ни за что не поверил бы! А мы б ему пистолет — раз! Гранаты — два!»
Митька достал пистолет, вертел его в руке, приставлял к левому глазу, прицеливался.
— Эх, хорош! — восхищался он. — Ловкий!
— Дай подержать, Мить, — попросил я.
Митька молча, видно нехотя, дал мне пистолет.
— Только не нажимай, — предупредил он, — а то выстрелит.
Сердце учащенно забилось: впервые в моих руках настоящий пистолет! И первое, что меня поразило, — это тяжесть такого маленького оружия. Он был тяжелый, гораздо тяжелее, чем мне всегда казалось. От этого еще большее волнение охватило меня, даже какое-то чувство уважения появилось к пистолету.
— Какой тяжелый! — проговорил я с восхищением.
— А ты думал! Это, брат, не поджигалка! Давай сюда.
Мелкоребристая рукоятка пистолета приятно щекотала ладонь, расставаться с оружием не хотелось.
— Ну, давай, — настаивал Митька. — А то еще увидит кто…
— Кто ж тут увидит? Людей никого нет, — возразил я.
— Ну, все равно, давай, вон снег начинает падать, видишь, уже одна снежинка растаяла на нем, может заржаветь. — Митька отобрал пистолет, вытер его рукавом и спрятал в карман. — О, да ты смотри, мы в сторону сбились! — сказал он, оглянувшись.
Действительно, видневшиеся верхушки тополей были не сзади, а в стороне, мы взяли слишком вправо.
— Можно заблудиться…
— А мы повернем чуть левее и будем так держаться, — успокоил меня Митька. — Куда-нибудь да выйдем.
Шли молча. Я, немного обидевшись на Митьку за то, что он так быстро отобрал у меня пистолет, не разговаривал. Митька тоже молчал, о чем-то думал.
А в воздухе все больше и больше снежинок. Они долго носились, прежде чем упасть на землю. Но и здесь ветерок не давал им покоя: сдувал, собирал вместе, потом опять срывал, подхватывал и гнал уже снежной пылью куда-то далеко-далеко, в глубокие овраги, сады, леса.
Вскоре снег пошел большими хлопьями, подул ветер. Он был такой сильный, что даже забивал дыхание, если стать навстречу ему лицом. Но ветер дул нам в бок. Казалось, что перед глазами огромный, без конца и края лист бумаги в косую линейку. Линии эти шли откуда-то с высоты и кончались на земле.
Сначала нам было не страшно одним попасть в снежную бурю. Даже приятно идти напролом: склонив головы набок, мы словно давили правым плечом на стену из ветра и снега и продвигались вперед. Эта борьба захватила нас, мы увлеклись ею; становилось жарко. Но вскоре мы начали выбиваться из сил. Ноги утопали в глубоком снегу, идти было тяжело, хотелось отдохнуть и хоть немного перекусить. Голод давно уже давал о себе знать.