— Один проснувся, — услышал я и вспомнил, где мы находимся. «Сейчас выглянут все трое», — подумал я. И точно — три головки показались и, увидев, что я смотрю на них, скрылись.
Вскоре пришла хозяйка. Она принесла охапку соломы, положила возле плиты.
— Мамо, — позвал, видимо, старший. — Один уже не спыть. От долго спав!
Мать посмотрела на меня, улыбнулась ласково, проговорила:
— Вставайте, хлопцы, будем снидать.
Завтракать! Как давно мы не ели по-настоящему, сидя за столом с ложкой в одной руке и с куском хлеба в другой! Я не знал, что мы будем «снидать», но одно это слово возбудило во мне такой аппетит, что я тут же принялся расталкивать Митьку. Он долго недовольно мычал, но потом, наверное, дошло до его сознания, где мы находимся, быстро вскочил, растерянно осмотрелся вокруг, сунул руку в карман и, убедившись, что с пистолетом все в порядке, успокоился.
Мы сидели на соломе, переобувались и весело болтали, обрадованные обещанным завтраком. Хозяйка попалась добрая, разговорчивая. Она подшучивала над нами, рассказывала, как мы вчера свалились, ничего не помня. Оказывается, Митька тоже говорил, говорил и уснул. Она потом принесла соломы, застлала ее сверху одеялом и перетащила нас обоих на эту постель. Хозяйка улыбнулась, качнула головой и вдруг сразу помрачнела.
— Хорошо, що в хате. А як бы там, у степу? Замерзли б… — Она скрестила на груди руки и смотрела на нас большими грустными глазами. — О, война, война, скилько людей загублено… Сыдить ото! — прикрикнула она на расшалившихся ребят… — Пока бог миловал, село наше якось у сторони, мало заходять. А у других начисто усэ выгребли… О проклятущий нимец, що вин натворив…
Она принялась стряпать, мы молчали. Теперь то, что мы пережили, казалось невероятным, словно все это было во сне. И то, что мы живы и сидим сейчас в теплой хате, — все это просто чудо. И тут же я подумал о том, как мы мало знали Митьку в школе, когда смотрели на него как на неисправимого голубятника и хулигана. Вовсе он и не был хулиганом, просто отчаянный парень.
Не успели мы еще встать с пола, как в хату вошел солдат в больших яловичных сапогах, темно-зеленой шинели и огромной мохнатой овечьей шапке. Шинель была подпоясана красным домотканым шерстяным поясом. Я видел немцев, итальянцев и поэтому сразу догадался, что это румын.
Он взглянул на нас и обратился к хозяйке с просьбой продать ему молока. Он предлагал ей деньги и, все время показывая рукой на запад, повторял:
— Матка… Романиа, матка…
— В Румынию идешь?
Солдат улыбался, кивал головой.
— То добре, шо в Румынию до матки. Шо ж ты заболив, чи в отпуск, чи, може, тикаешь до дому?
Солдат снова заулыбался, закивал головой и повторял:
— Матка… Романиа…
— Заладил «матка, матка». Шел бы, да и других кликал до дому.
Румын не понял, смотрел на нее удивленно, потом снова стал предлагать деньги, прося молока.
— Нема молока. Корову нимец ще в первый день забрав. Капут молоко…
Солдат замычал, покрутил головой.
— Не добре… — проговорил он. — Война не добре.
Румын сел возле печки и, достав из кармана горсть кукурузы, высыпал на горячую плиту. Он непрерывно помешивал ее, пока она стала трескаться, разворачиваясь в большие белые как снег хлопья. Приятный запах жареной кукурузы разлился по хате, хотелось набрать полный рот пахучего зерна и, хрустя, жевать его. Я даже физически ощутил во рту кукурузу и проглотил слюну.
Хлопки раздавались, как выстрелы из мелкокалиберной винтовки, один за другим. Трескаясь, зерна подпрыгивали и разлетались иногда далеко от плиты. Одно зернышко упало возле меня, я тут же схватил его и бросил в рот. Какое вкусное!
Солдат сгреб кукурузу на край плиты и, обжигаясь, небольшими щепотками убрал ее в карман. Потом он встал, снял шапку, перекрестился на угол и, бросив несколько зерен жареной кукурузы в рот, стал есть. Он снова надел шапку, сказал «до видения», вышел.
— Видал? Они, брат, уже не хотят воевать! — обрадованно объявил Митька, как только румын скрылся за дверью.
Наевшись у доброй хозяйки вкусного борща и кукурузной каши, мы пошли дальше. Митька расспросил, как пройти к тому селу, которое против немецкой колонии за речкой. Оказалось, мы ночью сбились с пути. Это нас спутал ветер, который менял направление.
С сытыми желудками идти веселее и легче. Митька был в особенно хорошем расположении духа: он то и дело вспоминал румынского солдата.