— Назаров! Петя! — вдруг закричал он.
Я остановился. Митька сзади наткнулся на меня, тоже удивленно стал глядеть на пленного.
— Это я, — продолжал пленный, — Николай Сапогов… Гришакин брат…
— Николай! — радостно воскликнул я.
— Да! Передай нашим, если живы, пусть выручают. Нас гонят в совхоз работать. Живы-то наши?
В это время к нему подскочил немец на лошади, приподнялся в стременах и несколько раз ударил толстой плетью. Сидящие рядом втянули головы в плечи.
— Живы! — закричал я что есть силы и не успел еще сомкнуть рот, как подбежавший немец, словно лопатой, двинул меня прикладом. Гремя пустым ведром, я кубарем полетел вниз с высокой насыпи.
Митька не стал дожидаться, пока его подтолкнут, сам прыгнул вслед за мной.
На другой день рано утром мы взяли с Митькой лопаты и пошли хоронить убитого красноармейца. Я не стал скрывать от мамы, куда мы идем, и рассказал ей все подробно. Она сначала испугалась, но потом успокоилась и дала мне чистую простыню.
— Возьми, покроете сверху. — Она не выдержала, заплакала, вспомнила Лешку, спросила: — Так и неизвестно, чей он?
— Нет.
Она покачала головой, проговорила:
— Идите, да сделайте все как следует. Тихонечко опустите в яму, положите на спину головой к восходу солнца и аккуратно накройте простыней.
Митька стоял у порога, переминался с ноги на ногу, молчал.
— Так надо, — мама посмотрела на Митьку. — Поняли?
Он кивнул.
— Что ж, у тебя глаз так и не будет видеть?
Митька радостно ответил:
— Нет, уже видит. Скоро совсем развяжу его.
— Бедный мальчик, — сказала мама и посмотрела на меня. — Вот видишь, а ты тоже всегда с керосином лез в печь.
Я промолчал.
— Ну идите, да осторожней, чтобы поменьше в глаза людям бросались.
Мы пошли. Я спросил Митьку:
— Как по-твоему, выручит Гришака Николая?
— А думаешь, нет? Ого! Видел вчера, как забегали, когда мы им сказали. Бабка достала золотой перстень, и Гришака понесся с ним к коменданту. Выкупят. У них, брат, золота до черта!
— Откуда ты знаешь?
— Хм, откуда! Один ты только, наверное, и не знаешь. На хлеб, на масло меняют. Думаешь, правда, что это бабкин перстень? — Митька свистнул и убежденно сказал: — Если надо, она еще десять штук откопает, у нее там и серьги и брошки.
— И брильянты есть?
— Какие?
— Ну эти, драгоценные разные камни.
— Может, и есть. У них все есть. Недаром бабушка говорит: «Кому война, а кому мать родна». И правда. Вот теперь и этот пришел, все дома, живы и здоровы.
— Может, его еще и не отпустят, — усомнился я.
Могилу красноармейцу копать не пришлось, вода во вчерашней яме ушла в землю, и мы решили похоронить в ней бойца.
Я очень боялся покойников, но тут скрепя сердце взял за ноги мертвеца и подтащил вместе с Митькой к яме. С трудом мы опустили тело в могилу и накрыли простыней.
Мы стали на краю могилы и сняли шапки. Только теперь словно что-то прорвалось, в груди у меня заклокотало, и я заплакал. У Митьки тоже навернулись слезы.
«Прощай, дорогой товарищ…» — мысленно проговорил я.
Осторожно, словно боясь причинить покойнику боль, мы стали засыпать могилу. Насыпав холмик, обложили ее дерном, а потом в ближайшей лесопосадке выкопали два деревца — белую акацию и клен — и посадили их у изголовья могилы. Только после этого мы отправились домой.
Мамы дома не оказалось, и я забеспокоился: наверное, случилось что-то невероятное, если она, больная, решилась уйти из дому.
Я пошел к Митьке и на улице встретил Ваську, который шел с матерью.
— Эй, Петька, видел? — крикнул он мне.
— Что?
— Николая Гришакина привели из плена. Пойдем посмотрим. Говорят, худющий — кожа да кости, а черный как земля.
Я догадался, что мама у бабки Марины, но решил сбегать сначала к Митьке и вместе с ним идти смотреть на Николая. Митька сидел на завалинке, скучал: дверь была на замке.
— Наверное, все у Гришакиных, — предположил я. — Васька говорил: Николая привели, они пошли смотреть на него.
— Уже дома? — удивился Митька, хотя утром сам убеждал меня, что Николая обязательно выкупят. Подумав, он добавил: — Ну, видишь, а ты не верил?
— Пойдем туда?
Митька отмахнулся: