— Что там делать?
— Пойдем, может, он про фронт что расскажет.
— Расскажет, — пробормотал Митька, но поднялся с завалинки, и мы пошли к Гришакиным.
Здесь было столько народу, что многим не хватало стульев, и они стояли у порога. Бабка Марина в белом платочке и чистом передничке хлопотала у печки, не доверяя невестке. Ее голос звенел молодо и весело. На вопросы к Николаю больше отвечала бабка, будто это она только что пришла из плена. Ваня ходил важный, еще больше выпятив грудь, с серьезным видом вмешивался в разговор, философствовал, вставлял поговорки.
— Да, жизнь прожить — не поле перейти, — сказал он, когда кто-то, вздохнув, заметил, как сильно изменился Николай.
Федя крутился колесом, он был очень рад не столько тому, что вернулся «дядя Коля», сколько всеобщему интересу к этому событию.
Николай сидел в «святом» углу в Гришакиных черных штанах и белой косоворотке. Лицо было побрито, на голове волосы торчали ежиком. Щеки впалые, скулы сильно выпирали, глаза тусклые, ничего не выражающие. На лбу много морщинок. Слабый свет лампады, которую бабка Марина зажгла в благодарность богу за возвращение сына, падал сверху на лицо Николая и еще резче подчеркивал тени под глазами, суровые складки вокруг рта, впадины на щеках и на тонкой шее. На фоне белоснежной рубахи его худое черное лицо было страшно. Говорил он тихо и нехотя. На вопрос, что делается на фронте, сказал:
— Известно что — людей убивают.
— Ну, а как там наши?
— А что наши? — недовольно спросил он. — Отступают.
— Слухи ходят, что уже не отступают.
Николай промолчал.
— Рассказал бы, как в плен попал, где, кто с тобой был? — спросила Васькина мать. Она, как и многие, не знала, где находится ее муж — Васькин отец. Он работал главным кондуктором, перед вступлением немцев повел поезд на восток и не вернулся. — Может, наших кого видел?
Николай снисходительно, одним ртом улыбнулся: мол, какая наивная женщина.
— Никого не видел, — сказал он.
— И-и, — запела бабка Марина, — разве ж там увидишь? Дорог много… — Она заметила нас с Митькой и начала уже в который раз рассказывать, что она пережила, когда мы ей сказали про Николая. Она растрогалась, схватила с противня четыре белых румяных пирожка, сунула нам. — Ешьте, детки, да богу молитесь, он милостив.
Васька глядел на нас с завистью и глотал слюнки. Но бабка так раздобрилась, что дала и ему пирожок.
Я хотел тут же есть, но, заметив, что Митька засунул пирожки в карман, последовал его примеру.
— Слава богу, отпустили… — заметила Митькина бабушка.
— И-и, девка, деньги не бог, а милуют, — быстро ответила бабка Марина. — Полетели венчальные серьги, кольцо. Сколько лет лежали, пригодились…
Люди больше ни о чем не спрашивали Николая, они молча глядели на него как-то мрачно, без радости. Он этим не смущался, сидел, положив руки на колени, и, казалось, был не рад, что видит знакомых, которых, наверное, хотел и не надеялся увидеть. По крайней мере он никакого восторга не выражал. От прежнего Николая почти ничего не осталось. Раньше он был веселым, подшучивал в присутствии товарищей над братом, называл его «наш завхоз», теперь смотрел на этого «завхоза» равнодушно, будто не замечал его. Казалось, Николай смотрел перед собой и ничего не видел, его занимало что-то совсем другое.
Мрачное молчание затягивалось. Горбун подошел к Николаю развязной походкой, похлопал его по плечу, сказал:
— Ничего, братуха, не горюй! Руки, ноги целы, голова на плечах есть, а остальное все чепуха, осталось позади. Отдыхай, поправляйся, будем жить. А жить можно, кто умеет. — И, повернувшись к собравшимся, добавил: — Ну, граждане, по-моему, пора уже по домам, пущай отдохнет. Впереди дней много, еще наговоритесь.
Люди молча стали расходиться. На улице Митька достал пирожок, сказал:
— Дешево, однако, бабка заплатила за Николая — всего пять пирожков. Бросить бы ей их обратно, да есть охота. — И он откусил пирожок, захрустев вкусной поджаренной корочкой.
Я не стал есть на улице, понес пирожки домой, чтобы угостить маму.
Километрах в пяти от Андреевки на территории третьего участка совхоза «Комсомолец» разместился огромный лагерь военнопленных. Бывшие конюшни и большую площадь вокруг них немцы огородили двумя рядами колючей проволоки, туда были загнаны тысячи людей. Глубокий овраг за лагерем превратился в кладбище — сюда ежедневно сваливали десятки трупов умерших и расстрелянных немцами пленных красноармейцев.
Пленных гоняли на работу — ремонтировали железную дорогу. Работали с утра до вечера, а кормили их один раз в день болтушкой из гнилых отрубей.