«Да, бабка заговорила иначе! — подумал я. — Поняла, наверное, чего хотят фашисты. А то все ждала, что они ей платки привезут…»
А может быть, она ничего и не поняла, а просто почувствовала — не быть тут фашистам, скоро придут наши. Раньше говорила, будто у нас нет никакой техники, а теперь молчит: советские самолеты непрерывно бомбят немцев. Ни дня, ни ночи не проходило, чтобы не появлялись наши самолеты. Особенно ночью. Чуть стемнеет — уже летят, развешивают по всему небу яркие ракеты на парашютах, сбросят мелкие бомбы, а потом появляются тяжелые бомбардировщики. Земля вся освещена, как днем, и они бомбят станцию, аэродром. Всю ночь до утра летают самолеты, висят ракеты, шарят по небу толстые лучи прожекторов, хлопают зенитки, словно по шву раздирают ночную темноту трассирующие пули зенитных пулеметов: «др-р-р-р… др-р-р-р…» Красные, желтые, зеленые огоньки цепочкой бегут вверх. И вдруг сверху такая же цепочка «др-р-р-р…», а вслед за тем одна за другой взвоют бомбы. Тотчас же умолкают зенитки, гаснут прожекторы. «Гух… гух… гух…» — вздрогнет земля, и после этого станет тихо-тихо, только слышно прерывистое, спокойное, постепенно затихающее рокотанье удаляющегося самолета.
Проходит минута, и появляется очередной бомбардировщик.
Такими ночами я просиживаю на завалинке во дворе: встречаю и провожаю каждый наш самолет. Переживаю, когда вдруг в скрещении двух лучей блеснет силуэт самолета и когда кинутся в это место все остальные прожекторы, направятся цепочку трассирующих пуль и сосредоточатся вокруг него все вспышки разрывающихся снарядов. И зато как радуюсь — до слез, до крика, — когда самолет вырвется из света и начнут лихорадочно блуждать по небу в напрасных поисках лучи вражеских прожекторов, а самолет, невредимый, уходит дальше и дальше от опасного места. За все время всего один раз немцы подбили наш самолет. Это было днем, их прилетело три. Один загорелся и, оставляя длинную полосу черного дыма, направился в сторону Горловки, опускаясь все ниже и ниже. Другие два самолета разделились — один взмыл вверх, а другой провожал раненого товарища. С крыши мне видно было, как опустился дымящийся самолет на поле и как в том же месте приземлился другой. Но вскоре он поднялся, взвыл, набирая высоту, сблизился с тем, который был вверху, и они улетели. На другой день узнали подробности, что там произошло. Оказывается, невредимый самолет подобрал людей с подбитого и унес с собой. Об этом подвиге советских летчиков долго говорили по всему Донбассу.
После того как стали прилетать самолеты, уже никто не верил, что Красная Армия разбита, что у наших нет самолетов. Тут-то и появились сказки о черной воде, которая уходит на запад, и даже бабка Марина не стала одобрять «азията».
А фашисты в этот момент стали особенно зверствовать. Расстреляли всех евреев, которые до этого ходили с повязками на рукавах. Стали устраивать облавы на базарах: оцепят, подгонят машины и увезут всех в лагерь — строить дорогу или копать противотанковые рвы, траншеи. В Ясиноватой созвали молодых ребят в клуб и стали уговаривать вступать добровольно в германскую армию. Обещали солдатский паек, шоколад, сигареты, но никто не захотел стать добровольцем. Ребята хотели убежать из клуба, но было поздно: его оцепили эсэсовцы. Всех их погрузили в машины и увезли.
Я сам видел, как у нас с биржи труда отправляли девушек в Германию. Их тоже обманули. Под угрозой расстрела обязали явиться на биржу для отработки трех дней на железной дороге. Многие пришли и только здесь узнали, что их отправляют в Германию. Поднялся крик, плач, девушки кинулись бежать, но солдаты хватали их и бросали в кузовы крытых машин, точно это были не люди, а мешки с мукой.
Я как раз шел с рынка, где променял пять початков кукурузы ка стакан соли, и все это видел своими глазами.
Народ действительно стал бояться выходить на улицу, бабка Марина на этот раз была права: немец лютовал.
— Не горюй, кума, что Леши нет дома. Может, это и к лучшему, — успокаивала она маму.
— Да я и не горюю, — отвечала мама, — жив бы только был… А как Коля ваш? — спросила она.
— Э-э, девка, не спрашивай; как пришел, так с той поры все думает и думает о чем-то. Слова не добьешься. Почти ни с кем не разговаривает. Я так и этак — молчит. «Может, ты больной, сыночек?» — подступаюсь к нему. Махнет только рукой, и все. Похоже, как тоска его съедает. — Бабка помолчала. — И-и, да он же и горюшка хватил, сердешный… — Она вытерла глаза, проговорила: — Вот я и кажу, кума, не горюй: может, и лучше, что Леша там.