— Конечно, лучше, — не выдержав, я вмешался в разговор старших.
Мы с мамой были уверены, что Лешка на фронте, как многие и многие советские люди, и гордились этим. С нашей улицы человек десять еще с начала войны ушло на фронт, не меньше уехало на восток — эвакуировались.
Хорошо, что и наш Лешка там!..
Но мы ошибались, он оказался совсем в противоположной стороне.
Однажды мы с мамой, утомленные и проголодавшиеся, притащили домой тачку с углем и сидели на завалинке, ужинали. Мама достала из духовки чугун с распаренной пахучей кукурузой, поставила его на землю, и мы, таская из чугуна початки, посыпали их солью, с удовольствием ели, разговаривая. Мы были не очень довольны сегодняшней добычей — за целый день собрали неполную тачку угля.
Уголь собирали на шахте, лазили с молотками по террикону, отбивали прилипшие к породе кусочки угля, выковыривали его из глины.
— Народу много, — говорила мама. — Весь террикон облеплен. Зима не шутка, без топлива остаться нельзя, все хотят запастись углем.
— На макеевской свалке, я слышал, хорошо собирать: там выбрасывали шлак и очень много попадается кокса.
— Коксом тоже хорошо топить, жару много от него. Можно завтра туда поехать. А если и там все выбрали, тогда на Бутовскую шахту, тоже, говорят, много угля.
Знойный пыльный день медленно подходил к концу. Перед заходом солнца ветер совсем утих, а когда наступили сумерки, потянул легкий свежий ветерок. Листья кукурузы лениво зашелестели. Они были мягкие, обвисшие.
Я лег навзничь на завалинку, прохладный ветерок обвевал лицо, нестерпимо хотелось спать.
— Уснешь так, — сказала мама. — Надо уголь ссыпать да тачку втащить в сарай или хоть колеса снять, а то еще украдут ночью.
— Пусть так постоит до утра. Я буду спать на дворе и постерегу.
— Не выдумывай, сынок, вставай, тут делов-то всего на десять минут. Сделаем, и будешь отдыхать, — уговаривала мама.
Я нехотя поднялся, удивляясь ее настойчивости. Ведь она тоже устала, да к тому же еще и не совсем здорова, а все ходит, ходит, чугунками гремит, ведрами, воду подогревает, чтоб я смыл с себя угольную пыль.
— Мама, не грей воду, я не буду купаться…
— Таким грязным и спать ляжешь? Вот уж совсем ни к чему. Это, сынок, лень…
— Какая там лень, — я набрал в ведро угля и отнес в сарай.
Выходя оттуда, я увидел человека, который медленно шел по тропинке через огород.
— Мама, смотри, кто-то идет к нам.
— Кто бы это?
— Не знаю.
Мы стояли посреди двора: я — с ведром, она — с кастрюлей, ждали. Человек приостановился и вдруг пошел быстрее.
— Лешка! — закричал я и бросился к нему.
— Свят, свят, — перекрестилась мама. — Леша?.. — Она выпустила из рук кастрюлю, стала обнимать его, целовать. — Откуда ты, из плена?
— Нет.
Лешка стоял худой — кожа да кости, скулы торчали, как у монгола. Но больше всего меня поразили небольшие мягкие усы и длинный белый пух на щеках: ему уже надо бриться. Он снял кепку — волосы давно не стриженные, всклокоченные, прилипшие ко лбу.
Мы вошли в комнату.
— Откуда ж ты?
— Из Польши.
— Из Польши? — удивилась мама. — Как ты туда попал?
Мы сидели за столом, комнату слабо освещала коптилка. Лешка с жадностью тщательно обгладывал початки, рассказывал, как попал в Польшу. Под Ворошиловградом он работал на оборонительных сооружениях — копал окопы. Немцы обошли их, загнали в лагерь, а потом погрузили в вагоны и повезли в Германию. В Польше Лешке удалось бежать, помог какой-то поляк.
— А мы думали, ты на фронте, — сказал я.
Лешка как-то сразу осекся, потускнел, положил на тарелку недоеденный початок, опустил голову.
— Ешь, что ж ты? — угощала мама.
— Наелся, — коротко сказал Лешка, вытирая губы и пряча глаза. На глазах у него блестели слезы.
Лешка сидел дома и никуда не выходил: боялся, что его схватят. К нему тоже никто не приходил — не знали, что он возвратился.
Первым пришел Николай, и то не улицей, а задами, через огороды. Высокий, по-прежнему худой, лишь немного посвежевший, он протянул Лешке руку, сел, долго молчал.
— Ну что, Николай? — нарушил молчание Лешка.
— Плохо, — не сразу ответил тот. — Очень тяжело мне. — Николай ударил ребром ладони по столу, поднял глаза, качнул головой, как бы говоря: «Вот так-то…»
— Разве одному тебе тяжело?
— Э, не то, Алексей… Плен…
— Ну что ж — плен? Один ты попал в плен, что ли, или ты виноват в этом?
— Виноват… — неопределенно повторил Николай. — Может быть, и не виноват, но…