Где-то за горизонтом пламя далекого выстрела, словно зарница, осветило ночной небосклон, раздался звонкий, будто совсем рядом, выстрел, и в ту же минуту послышался поющий, вгоняющий душу в самые пятки вой мины. «Квак» — упала, разорвалась, и завыли, запели на разные голоса осколки. Вслед за этим снова вспышка, выстрел, свист снаряда и снова взрыв. Теперь уже ближе к нам. А за горизонтом опять вспышка, за ней вторая, третья… Ни слова не говоря друг другу, мы пустились в обратную сторону. Мины рвались одна за другой, казалось, они догоняют нас и вот-вот накроют. Вдруг что-то зловеще профырчало над головой и шлепнулось впереди нас. Мы прижались к земле, и в то же мгновение огромный сноп искр вырос из земли… От сильного взрыва в ушах зазвенело, словно кто огрел дубиной по голове.
Пошевелил ногой, руками — будто ничего. Голову поднять не мог, она, казалось, вросла в землю. Вокруг падали, глухо шлепаясь, мелкие осколки и комочки земли. В нос ударил кислый запах взрывчатки. «Это на войне так пахнет смерть, — подумал я с ужасом, вспомнив о Митьке. — Что-то его не слышно… Неужели убило?»
— Ты живой? — услышал я Митькин голос.
— Живой. А ты?
— Как будто… — Он подполз ко мне. — Пойдем в воронку, я слышал, что снаряд в одно и то же место никогда не попадает.
Воронка, к нашему огорчению, была очень мелкая, но мы все равно легли, уткнув головы в пропахшую порохом землю.
— О, наши жарят по немецкому пулемету! — сказал Митька и, помолчав, добавил: — Они не знают, что мы здесь, так могут и убить.
Мы долго лежали в воронке, прижимаясь щеками к земле, как к родной матери, при всяком даже отдаленном свисте снаряда. Наконец обстрел кончился, наступила тишина. Стряхнув с себя землю, мы направились в сторону от опасного места. Но, пройдя немного, наткнулись на немецкий блиндаж и, если бы заранее не услышали немецкую речь, угодили как раз в руки часового. Помог Митькин хороший слух. Он молча схватил меня за плечо, присел и потом ползком назад.
— Да, — вздохнул Митька, — понатыкано их тут, не пролезешь.
— Может, еще раз попробовать, тут, кажется, тихо? — предложил я.
Мы еще раз пробрались сквозь перелесок, остановились. Прямо перед нами то там, то здесь немцы выпускали ракеты — освещали местность: они боялись, как бы в темноте не подползли наши. Было светло как днем. Слышались отдельные винтовочные выстрелы, изредка строчил в темноту автомат.
Пока мы бегали взад-вперед, короткая летняя ночь пришла к концу. Небо на востоке стало светлеть, звезды быстро гасли.
Не дожидаясь рассвета, мы ушли опять в кукурузу.
Перед восходом солнца наступила тишина: ни одного звука, ни одного выстрела, даже ветерок затих. Но вот небо из серого превратилось в голубое, зарозовели далеко на горизонте облачка, проснулась, вспорхнула и залилась звонкой песней, уносясь ввысь, ранняя птичка — жаворонок. За первой поднялась другая, третья…
Из-за далекого бугра прямо на глазах поднялось солнце и повисло над землей. Белое облачко перерезало его надвое, но солнце поднялось еще выше, стало пригревать.
Клонило ко сну.
Мы подложили под головы котомки, прижались друг к другу и быстро уснули, подставив спины теплому солнышку.
Проснулись мы от тяжелого конского топота вокруг нас. Первым открыл глаза я и, увидев над собой двух всадников в немецкой форме, стал молча толкать Митьку. Кони под немцами были красивые — шерсть блестела, как атласная шеи выгнуты, словно у лебедей. Лошади на месте не стояли, рыли землю копытами.
Митька долго не мог проснуться, мычал, натягивал на голову полу пиджачка. И только когда немец гаркнул: «Встать!» — он вскочил. Увидев конных, Митька растерянно заморгал, поднял с земли свою котомку, стал объяснять немцам:
— Пан, мы за солью идем…
Но те не стали его слушать. Один молча показал рукой, чтоб мы шли вперед.
Сзади нас тяжело ступали, пофыркивая над самой головой, лошади. Скрипели под немцами кожаные седла. И каждый раз такой скрип холодил душу: думалось, что они снимают автоматы и сейчас расстреляют нас в спину. Но проходило время — они не стреляли.
Мы вышли на дорогу и наткнулись на убитую немецкую лошадь-тяжеловоза с вздувшимися, как гора, боками. Большущие зеленые мухи облепили всю ее морду.
Склонив голову, Митька шел молча. О чем он думал — не знаю, а у меня была только одна мысль: «Все, пропали…»
Где-то послышались глухие раскаты грома. Я удивленно взглянул на небо: стояла солнечная безоблачная погода, откуда могла взяться гроза? Сзади нас беспокойно задышали, зафыркали лошади, немцы прикрикнули на них, и в ту же минуту на бугре вскочили один за другим черные столбы дыма и земли, похожие на густые пирамидальные тополя. Через секунду донеслись взрывы. Немцы, натянув поводья, с трудом удерживали лошадей. Наши били из «катюш» по немецким позициям.