Но вот фронт приостановился. Сводки стали очень короткие: существенных перемен на фронте не произошло, идут бои местного значения. А письма от Андрея почему-то прекратились. Пришло одно — коротенькое, как сводка: ухожу на передовую, адрес меняется, пока не пишите…
Заохала мать, запричитала:
— Опять?.. Опять там, где стреляют… Сыночек мой многострадальный, да за что ж тебе такая кара? За что такое наказание, за какую провинность?..
Тяжело Яшке слушать ее причитанья, а помочь матери ничем не может. У самого горло перехватило, слезы душат — жалко брата.
Приходили письма от Андрея редко, и были они какие-то торопливые и тревожные, как телеграммы: «Жив-здоров, пока не пишите». «Пока жив, пишу из окопа». А потом и совсем не стало писем. С месяц не было и вдруг приходит. Конверт немецкий — бумага белая, гладенькая, — и почерк незнакомый. А пишет: «Дорогая мама…» Оказалось, написала письмо медицинская сестра под диктовку Андрея, сам он писать не может — ранен.
Взял Яшка письмо, прочитал и вдруг просиял:
— Мам, я знаю, где ихний госпиталь! Смотри, вот в уголочке написано: «Львов». Это ж Львов, на карте он есть, совсем недалеко. Смотри, — Яшка развернул карту, быстро нашел Львов, ткнул пальцем. — Вот он, смотри. Я поеду к нему и все узнаю.
— Придумал, — отмахнулась мать. — Не забивай голову. Пассажирские сейчас не ходят, а на буферах да на крыше вагона разве можно?.. Школу кончай, экзамены уже на носу.
— Неделю пропущу — ничего не случится, потом догоню.
— Догонишь! Тебе лишь бы от школы увильнуть. И не приставай — не поедешь: одного мне горя мало?
Обиделся Яшка на мать: чуть что — сразу школой попрекает, не может простить ему тройки. Обиделся, ушел в другую комнату, стал соображать, как быть. Удрать — не годится, будет плакать мать. Ее тоже надо понять. Уговорить бы, но как?
Пришла проведать тетка Анисья. Горе сблизило ее с Яшкиной матерью, она часто приходит поделиться новостями.
— Получила что-нибудь от Андрея? — спросила она после того, как рассказала последние слухи о войне.
— Нет, — вздохнула мать. — Как было из госпиталя, так и все. А тут еще напасть. Заегозил вон ехать госпиталь искать.
Яшка сидит в другой комнате, не слушает разговор. Но тут о нем пошла речь, затаился — что скажет Анисья. А что она скажет? Будет поддакивать матери…
— Разве ж это ближний свет? — продолжает мать. — Карту мне тычет. По карте все близко…
Молчит Анисья, вздыхает, слышно, как стул под ней поскрипывает — усаживается поудобнее. Ноги у нее короткие, до пола не достают, поэтому она быстро устает, ерзает.
— Он же людей боится. Подойти, спросить что-либо — куда тебе! Скраснеет, как девочка, голосок дрожит, заикается… Такой бояка.
Не нравится Яшке этот разговор, особенно сравнение с девочкой. Любит мать представлять его каким-то беспомощным ребенком. Когда был поменьше, гладит, бывало, по голове и приговаривает: «Девочка моя белокуренькая». А Яшка сердился. Но тогда в шутку говорилось такое, а теперь: «Бояка»! А кто с Андреем звезду из красного песка сделал у ворот полицая? Кто пленного спас? Кто словаку, который убежал от немцев, помог переодеться? «Бояка»! Рассказать все — так, наверное, не поверит. Или скажет — озорство и задним числом станет отчитывать…
— Это ж не Игнатка Солопихин. Того хоть на край света забрось — не пропадет.
«Во! Теперь Игнатка хорош стал! — возмущается Яшка. — А не сама ли говорила: «Не водись с Игнаткой, не водись с Игнаткой — то бандит растет». «Игнатка»! Трус он, и больше никто. Он за все время ни одной листовки не расклеил, а только клянчил у солдат то окурок, то кусок галеты. И то больше у итальянцев да у румын, а к немцам и подойти боялся».
— О, тот не пропадет! — оживляется Анисья. — Со своими голубями всю черепицу на крыше побил, идол такой. Вышла как-то, хотела прогнать — так куда тебе: стоит как вкопанный, глазищи горят, а в руках камень. «Да пропади ты пропадом, — думаю, — и ты и черепица вместе с тобой». Провалит голову камнем, и что тогда? Отступилась.
«И она туда же. «Отступилась». И, значит, Игнатка хороший, смелый? — спорит Яшка мысленно с Анисьей. — А как я выдрал из-под ее черепицы скворчат и потом удирал от нее до самого ручья — так я, значит, трус? А что мне оставалось делать — драться с теткой?..»
— Ехать в такую даль, — продолжала мать. — Это ж не мирное время, война. Затрут его в дороге солдаты. Мы вон за хлебом ездили менять — так натерпелись. В каком-нибудь коровнике остановимся переночевать, придут, из сарая ночью всех повыгоняют на холод. Да еще бьют, а мужиков работать заставляют…