Я знаю, старик теперь в юрте, сидит у очага и неторопливо подкладывает хворост и все шепчет, шепчет… Он всякий раз шепчет, когда что-то делает, и я, случалось, прислушивался и старался понять… Но однажды он заметил это и обиделся:
— Иль всем про все знать надобно? Иль я не скажу про то, что на сердце, коль нужда заставит?..
Странный старик, не поймешь его сразу, бывает, радуется, когда я прихожу, а бывает и наоборот, досада узрится в смуглом скуластом лице: вот, дескать, помешали, поломали его одиночество, не дали додумать мысль… А мысль еще сильна и молода, вдруг коснется и обожжет. Порою скажет с грустью старик:
— Много чего повидал я, но пуще другого помню себя, малого. Пришли люди на берег Байкала, строить начали, отец говорил: дорогу… То и делали, однако, да все без ласки к земле, зло и торопливо. Байкал едва ль не каждый день в дыму и копоти, а скоро и дышать ему стало нечем, и тогда осерчал… Поднял из глубин грозный ветер и погнал огонь сквозь тайгу к Иркуту. Сказывали, Иркут красным сделался. Люди в страхе бежали кто куда. Отец думал, пришел конец свету. Но нет…
Верно, на войне он отринул все, чем жил прежде, но отгремели бои, вернулся, сейчас же и вспомнил про то, неближнее, и тишина мирская пала на сердце, чуткая тишина, случалось, и ломало ее недавнее, грозное, и тогда просыпался посреди ночи и шел к урезу байкальской воды и долго стоял, слушая плеск ее, словно бы нс веря, что все, так поломавшее в душе тихое и доброе, уже позади. Но крепок и сумел вернуть то, сердечное… С новою силою полюбил отчую землю, и скоро боль ее опять стала собственной болью, он словно бы слился с окружающим миром и, когда видел огонь ли шальной в тайге, ветром ли потревоженную рощицу, сейчас же спешил туда. А люди не всегда понимали его, когда он оказывался посреди лесосечной делянки и смотрел на обильно облитые горькою смолою по срезу, поверженные наземь деревья, и в лице менялся, черным делалось, угрюмым, говорил с досадой:
— Что же вы, люди?.. Иль давнее не в память уже? Иль утеряли вы что-то в душе нынче, люди?!
По лесу ходил сторожко и чутко, боясь примять ичигом малый кустарничек, который бы не поднялся после него, а когда видел зверью тропку, останавливался, неторопливо разглядывал, многое мог сказать про то, какие зверьки тут пробегают и отчего не свернут в сторону даже и тогда, когда учуют неладное. Добрый у пего глаз, зоркий, но ружья в руки не брал и тех, кто промышлял охотой, не любил.
— Всякой животине свой срок отпущен, — говорил обычно. — Пошто ж ломать этот срок? Иль маеты на земле и без того мало?..
Отец его работал на строительстве Кругобайкальской железной дороги, но старик про это говорить не любил, и я долго не понимал отчего, а когда понял, пуще прежнего удивился почти зверьему чутью старика ко всему, что происходит на земле.
— Земля, коль духом своим войдет в человека, богаче его делает, чище…
Нынче я часто повторяю эти слова старика и понимаю, что это не просто слова… Тогда отчего же не всяк среди нас пропустит их через свое сердце? Что же еще надо увидеть, какую смуту перенести, чтобы затвердевшие людские сердца сделались добрее, мягче?..
В июньский полдень тих Байкал и синеок, волны едва шевелятся на легком нешаловливом ветру, а по берегу камни светятся, возьмешь самый малый из них, поднесешь к глазам — и чудное увидится, будто в камушке, на самом дне плещется байкальская волна, синеокая, и солнышко играет на острых зазубринках. Я люблю разглядывать эти зазубринки, есть острые, как бритва, а есть и другие, не такие колючие и шершавые, проведешь ладонью по их поверхности — и какой-то ласковый холодок ощутишь, и теплое чувство подымется в груди, и мысли унесутся далеко-далеко… И скоро исчезнет это чувство, придет другое, горькое. Тихо вокруг, и ничто не помешает увидеть себя среди людей, которых ни разу не встречал в жизни, но которые почему-то сделались близкими и понятными, да нет, не во всем, конечно, да и есть разве люди, что могли бы сказать про кого-то: я все про него знаю?.. В такие минуты я словно бы не принадлежу себе, и все, что было со мною вчера или позавчера, забывается, и я живу какою-то другою жизнью, и вижу огромное море и людей на берегу моря, не знающих, что их ждет через час-другой, в изодранной, обожженной одежде, толпятся на берегу, кричат, показывая руками на полыхающую тайгу, на студеное море… И я не сразу понимаю, что случилось, а потом и сам делаюсь жалким и не знаю, где спасение… Через минуту-другую Приблизится огонь, злой и яростный, который уже не остановить, а море не пускает к себе, холодное и тоже злое, саженные торосы глядят сурово, вселяют в людей ужас.