Вскоре я набрел на маленькую деревушку. Покосившиеся старые домики делили небольшой очищенный от подлеска пятачок с сожженными до головешек избами. Жизнь в поселении кончалась, а людей можно было сосчитать на пальцах одной руки. Прогуливаясь по вытоптанной улочке, я увидел двух ребятишек. Парочка была вымазана в золе и играла в какую-то глупую детскую забаву у почти сгоревшей хаты. Конечно, завидев рослого наемника, да еще и с длинным изогнутым мечом на поясе, они тут же бросили свою игру и перепуганные побежали в дом. В сенях послышался какой-то шорох и через минуту на крыльце показался рослый мужик с толстой дубиной, больше походившей на маленькое дерево. Он окатил меня строгим взглядом, что лишь позабавило.
- мужик, есть колодец? – крикнул я, оттягивая рукоять меча подальше за спину.
- нет здесь ни черта, кромь голода. Проходи куда шел.
Я огляделся. На меня с досадой смотрели маленькие одноэтажные хатки, которые наводили лишь уныние, да и людей я больше не обнаружил. Лишь за порушенными крышами, ближе к лесу, отстранившись от остальных домиков, стояла широкая, на два этажа изба с оловянной вывеской на перекрестье второго этажа. На вывеске красной краской были выкрашены бочка и кружка. Но больше всего заинтересовала толстая каменная труба, из которой валил черный густой дым.
- вы последние, что ли? – спросил я, отвлекаясь на манящую вывеску.
- мы, да еще два двора – нехотя ответил мужик. – Сейчас телегу долажу, так вообще только Кайомовские с Радвидовичами останутся.
- Не густо… а харчевня что?
При упоминании ее, мужик в ужасе сгорбился и попятился в сени.
- нет там ничего, заперта она.
- да как же заперта, вон как топят.
- Нет, говорю, там никого. С месяц назад хозяйка ушла, на ключ закрыла и только ее и видели. Даже скарб свой побросала. – Мужик с грустью взглянул на черную змею, выползающую из дымохода. – Хозяина то, никто не видел с тех пор. Один раз войско барина проходило, четверо забежали на кружку другую, а назад не вышли. Темные там дела творятся. Может домового разозлили своего, может еще что. Но заперта она. И хода туда нет. А теперь уйди, докучаешь без повода.
С этими словами мужик скрылся за дверью, оставив меня в раздумьях. Я побродил по округе в поисках оставшихся семей, но так никого и не встретил. Жара и жажда уже стояли поперек горла и, плюнув на слова мужика, я все же направился к харчевне. Уж очень хотелось выпить.
***
Как оказалось, мужик обманул. Стоило отпереть дверь, как покрасневшее от жара лицо обдало благоговейной прохладой, что меня немало удивило, ведь солнце пекло так, что на камне можно было пожарить пару яиц. Посреди зала сразу бросился в глаза массивный очаг. Огонь в нем так резво облизывал облицованный камень, что казалось, вот-вот выпрыгнет за бортики и займется деревянным настилом.
Вытянутый зал был забит массивными скамьями и дубовыми столами, сбитыми из сколоченных друг с другом бревенчатых половин. На вид неподъемные, они стояли в несколько рядов, вокруг очага. Просторный зал, как мне показалось, мог бы вместить в себя всю деревню, если бы в ней еще кто-то остался. По правую от входа руку я рассмотрел небольшую сцену для музыкантов, а по левую расположился хозяйский угол, со стойкой и бочками, от которых, к моему удивлению, шел морозный пар. Там же стояла каменная кухня, в которой так же пылал огонь, раскаляя железную дверцу в горнило. Харчевня была очень хороша, даже среди тех, что мне довелось увидеть за долгую жизнь, она бы заняла далеко не последнее место. Стало как-то тоскливо на душе от того, что такую красоту постигла такая жалкая участь.
- Дорого-богато тут у вас. Нечего сказать. – Выкрикнул я в сторону пустых столов.
Тишина. Даже шороха не было слышно. Лишь треск углей продолжал уютно играть с алыми искрами, выпрыгивающими из очага.
Я удивлено посмотрел по сторонам и, пожав плечами, направился в сторону деревянных бочек, справедливо для себя решив, что раз никого нет, то никто и не обидеться. Правда, стоило мне потянуться к оловянной пробке, над которой было криво нацарапано «мед», послышался пронзительный скрип двери, ведущей на второй этаж и на встречу к бочкам выкатился (по-другому это не назовешь) пухловатый мужичок с пышной черной бородой, ростом едва дотягивающий до моей груди. Он встал и чинно выпрямившись, начал отряхивать свой зеленый кафтан с посеребренными подвязками, которые сползли с груди, чуть не лопаясь на его надутом пузе. Кафтан был явно не по размеру, висел, словно мешок картошки, закрывая руки длинными рукавами и пряча колени за слоем ткани. Закончив отряхиваться, мужичок коротко взглянул на меня, затем на мой меч. После этого, уже не обращая на меня ровным счетом никакого внимания, он направился к стойке и принялся активно рыться под ее поверхностью. Я наблюдал в тишине, как гремит посуда, которую он целой грудой соскреб с полок, выкладывая на хозяйскую стойку. С корчмаря я не сводил взгляда. Опыт показывал, что если сердце чувствует, что-то неладное, то нельзя расслабляться ни на секунду. Мужичок же, нарыв в закромах внушительного размера кинжал, который в его руках больше походил на полуторный тесак, опоясался им и, задевая лезвием пол, наконец, повернулся ко мне.