У меня, вообще-то, было несколько отдельное мнение. Все-таки, мои приятели и приятельницы по краю почти не ездят, вся их работа связана с Нижневартовском и ближними промыслами. А мне с моей трубкой Пито-Прандтля и с пробоотборниками приходится немало мотаться и в другие места Западной Сибири. Что и приводит меня к заключению, что диверсии на месторождениях — мартышкин труд. Ну, сожгут пару десятков тысяч тонн, это уж по максимуму, остановят добычу на паре площадей на месяц — и всё. Самое уязвимое у нас в области — это полоса, по которой идут нефте- и газопроводы от Нефтеюганска к Тобольску и дальше. Где-нибудь у Демьянки ширина коридора километра четыре, а в нем десять ниток нефтепровода и три — газопровода. И еще будет строиться труба для сжиженного газа, та самая, что потом рванет под Улу-Теляком и погубит пять сотен душ. Я, кстати вспомнить, через семь лет по этой трубе проехал от Пыть-Яха до Уфы через неделю после пуска, за два года до взрыва. Пробы отбирал. Очень впечатляли трассовые семисотмиллиметровые задвижки за кладбищенской оградкой и калиткой, закрытой на проволочную закрутку. Если местному жителю бензин нужен — подъезжает и открывает проботборный краник в ведро. Большая часть тут же испарится, но немного остается, можно в бак долить. Октановое число, правда, совсем не гостовское, но ехать, хоть и убивая мотор детонацией, все-таки можно.
Об охране в демьянских болотах, конечно, тоже говорить не приходится. Там недалеко от трубопроводного коридора проходят железка Тюмень-Сургут и зимник — два из трех путей, соединяющих главный теперь нефтяной район, Широтное Приобье с Большой Землей. Третий — река по летнему времени. Вот по этому зимнику возвращался однажды мой нижневартовский знакомый с большого строительного совещания, которое проводил министр в Тобольске. Юра туда поехал за восемьсот километров на своем служебном УАЗике. Можно, конечно, доехать на машине двести кэмэ до Сургута, а оттуда на поезде, ну, а там, в Тобольске, как? И социальный уровень теряется и просто неудобно. Скажет министр: "А теперь все поехали на комбинат" — и что? Проситься, чтобы кто знакомый подвез? Или на общественном транспорте? В общем, возвращаются они прекрасным солнечным днем по зимнику. Снег блестит, дорога накатана. Одно горе — с обгоном на такой трассе проблемы. В сторону не возьмешь. Если только на редких разъездах, где дорога пошире, либо с бережением по параллельной встречной полосе, если движение позволяет. А тут перед ними идет ЗИЛ стотридцатый, груженый коровьими полутушами. ОРСовская машина, везет продукт на Севера. Все-таки, даже и после продовольственного ускромнения, в столовых мясные блюда остались, талоны на два кэгэ мясопродуктов как-то отовариваются, что-то к праздникам через месткомы распределяется, чтобы буровикам и строителям все же новогодний стакан не хеком закусывать. Забастовок у нас не бывает в связи с отсутствием классового антагонизма, но доводить дело до скандала не велено.
Ну, вот, а тут машин встречных нет, да и вообще кругом никого, дело-то уж под вечер. Только они собрались обгонять, вдруг Юра обратил внимание, что одна полукорова как-то нехорошо лежит. Немного она симметрию в кузове нарушает. Поленились ее разгильдяи как следует пристроить. Его водитель тоже обратил на это дело внимание. Тему они эту обсуждать не стали, да и что тут говорить: лежит и лежит, в Тюмени или Ишиме погрузили, в Радужном или Мегионе сгрузят. Да и седок с водителем не первый год по промыслам мотаются, давно уж все разговоры переговорили за семь-то лет вместе. Обгонять они, значит, не стали, водитель не заторопился, а седок не понукал. Так и тащились за зилком часа полтора, уж и стемнело, зимой-то в наших краях темнеть начинает рано, часа в три. Тут ОРСовский грузовик подпрыгнул на ухабе и та самая полутушка соскользнула — и в снег. Ну, их там в кузове штук двадцать, накладывают штабелем, а сверху обычно брезентом прихватывают или, как на этот раз, брезентовым ремнем. Но так надежности поменьше, как видите.