— Пропустите! Полиция!
Тина следовала за ним, но задержалась у кафедры распорядителя, заглянула под неё и, получив пищу для размышлений, тоже приблизилась к окну и выглянула наружу.
Тела в снегу не было видно, а на полу у окна темнело несколько багровых капель. Тина наклонилась к ним, тронула дрогнувшим пальцем — и под потрясённым взглядом Грейвса облизнула его.
— Брусничный соус!.. — сказала она.
Инспектор понял мгновенно, бросился к кафедре, заглянул под неё. Тина уже видела это: хитро закреплённый и, должно быть, заряженный холостыми револьвер, который и произвёл испугавший гостей выстрел. Риддлу нужно было только брызнуть на себя клюквенным соусом, предусмотрительно запасенным где-нибудь во внутреннем кармане, и драматично отыграть умирающего.
Шепотом выругавшись, мистер Грейвс снова подошёл к окну. Следа упавшего тела не было, вместо него имелись три цепочки следов и…
— Матрас, — воскликнул Грейвс. — Сообщники ждали его внизу, он разбил окно мечом, чтобы не поранить себя, и тут же друзья положили на землю под окном матрас, и мистер Реддл преспокойно выпал из окна на перину. И был таков вместе с добычей, пока здесь творилась паника.
Он замолчал, глядя на вечерний Лондон в разбитое окно.
— Мы его поймаем, — наконец сказал он. — Клянусь!
Тина решила, что ослышалась или не так поняла.
— Мы?..
Она и Грейвс встретились глазами, и он кивнул.
— Если вы окажете мне такую честь и согласитесь сотрудничать.
Куинни сказала бы, что совсем не такое предложение от кавалера могло бы осчастливить даму, но Тина все равно ощутила себя очень и очень счастливой.
***
Дома сейчас, наверное, в самом разгаре долгожданный рождественский пир, Тесей с отцом пьют бесценный древний виски, мама украшает свежим остролистом праздничный пудинг… В доме Лестрейнджей праздновать не собирались. Ньют стоял под снегопадом у самой ограды и смотрел на темные окна впереди. Свет горел только в одном, такой слабый, что мог бы и правда исходить от привидения. Собравшись с духом, он уже проверенным путём перебрался через ограду и зашагал к особняку. Лита его видела: в чуть светящемся окне виднелся знакомый силуэт в платье с кринолином. Наряд ее матери, как ему рассказала миссис Дугар. Когда она выросла из детских платьев, отец не стал заботиться о ее гардеробе, и она надевала мамины платья, а затем уже не было смысла шить ей туалеты… В засыпанном снегом саду нигде ни отпечатка, как будто из дома никто не выходил. Пышная юбка на обручах погружалась в сугробы и легко заметала все следы Литы, но рисунки, которые он вчера оставил ей на подоконнике, исчезли. Она все-таки взяла их или просто ветром сдуло?
Ньют постучал в замерзшее окно.
— Впустите меня, пожалуйста! Я просто хочу поговорить! Хочу… говорить с вами!
Лита Лестрейндж молча покачала головой.
— Вы не… — начал Ньют и замолчал.
Вчера он всю ночь повторял ей это, вот так же стоя под закрытым окном и благодаря щели в старой раме за то, что его, наверное, слышно внутри: что она не виновата. Ни в том, что родилась не мальчиком, как того желал ее отец, ни в том, что мальчик погиб, а она осталась, и отец в попытках пережить свою потерю винил в смерти сына ее. Что она не мертва. Лита слушала его, но ничего не отвечала и только смотрела на него. А может, сквозь него… Вот как сейчас. Ньют обернулся на белый пушисто-ледяной сад. Снег искрился в бледном свете из окна, празднующий город за оградой казался невозможно далеким и чужим, и сам он был такой мучительно неуместный в этом тихом холодном мире в облаке своего горячего дыхания, затоптавший здесь все непрошенно человеческими следами.
— Сегодня очень красиво, — бестолково сказал Ньют.
Лита, конечно, вновь не ответила. Миссис Дугар говорила, она никому не отвечает, даже ей, годами не говорит ни слова. Мертвым не полагается разговаривать, наверное… Но с ним ведь она заговорила, когда он сбивчиво объяснял ей, почему нельзя трогать клеста, которого она хотела подобрать!.. Сказала своё имя! Перед лицом ее непреклонного молчания Ньют почти готов был подумать, что в тот раз она тоже молчала, а ее имя он чудесным образом прочел в ее мыслях. Вот только спустя пару лет в оксфордском храме науки верить в чудеса мог только профессор Дамблдор, даже карточные трюки любивший как ребенок.
Ребенок…
— Вы… Вы хотели спасти того птенца, да? — Слова не успевали за вдруг вспыхнувшей в голове у Ньюта догадкой. — И сказали мне свое имя потому что я тоже хотел его спасти? Потому что… как будто это было спасти хоть кого-то?
Лита снова не ответила, но подошла к окну совсем близко, от ее дыхания запотело стекло. Ньют стёр дымку собственного дыхания, но с той стороны окно так и осталось помутневшим, и он прошептал:
— Ты же дышишь! Как я.
Она завороженно смотрела на запотевшее стекло, медленно-медленно протянула руку и прочертила пальцем осторожную полосу. А потом улыбнулась.
Ньют подышал на стекло со своей стороны и добавил две линии по бокам. Получился птичий след. Лита тоже узнала, нарисовала рядом ещё один такой, потом когтистый отпечаток лисьей лапы, и след оленьего копыта, очень похоже. Значит, она все-таки забрала его рисунки.
Они изрисовали этими следами все окно. Ньют прижался лбом к стеклу, и она повторила за ним, с двух сторон их дыхание снова затуманило стеклянную гладь. Где-то в городе били часы: похоже, наступала полночь.
— С Рождеством! — тихо сказал Ньют.
Она смотрела на него, широко раскрыв темные блестящие глаза. А потом ответила.
***
Рождественским утром Куинни разбудил несравненный аромат свежесваренного какао. Якоб принёс ей из кухни нагруженный угощениями поднос, и Куинни пробовала и восхищенно ахала: вишневый тортик — а внутри мятные драже! Чайные булочки с тмином, совсем обычные с виду, а на самом деле это не тмин, а перчинки! А на шоколадных коржиках рядом — не тоффи, а восхитительная соленая карамель.
Якоб наблюдал за ее радостью с нескрываемым удовольствием.
— Решил тоже тебя удивить. Что же я, хуже этого твоего чародея!..
Куинни взяла мужа за руку. У Якоба руки были мягкие, удивительно мягкие для мужчины: он целыми днями возился с тестом, по локти в своих сливочно-сладких чудесах. После войны, после бедности и проклятого консервного завода. Он сам был такой же — с виду мирный и мягкий, не грозный, не чародей, а на самом деле куда более волшебный.
— Ты лучше всех,— сказала она. — И ты прочел мои мысли: мне как раз хотелось чего-нибудь сладкого и соленого разом!..
Якоб не очень понимающе посмотрел на неё, и Куинни улыбнулась:
— Милый, думаю, это последнее Рождество, что мы встречаем только вдвоём!