В шкафу, в самом низу, стоит большая коробка, там полно фотографий, есть совсем старые, наклеенные на картон, они относятся, наверное, к 1850 году. Там целых полтора века жизни Карноэ: мужчин, женщин, детей, стариков, там пары и группы, но их имена и даты никто не позаботился проставить. Бени это огорчает: никогда и никто больше не сможет сказать ей, кто были эти безымянные люди, от которых она происходит и кого смерть растворила уже давно. Ни кто они были, ни чем занимались в жизни. Осталась только внушительная коллекция суровых дородных мамаш, застывших перед аппаратом, запечатлевшим их изображение. Ни улыбки. Ни свободного жеста. Они сидят неестественно прямо, сдавленные до самого подбородка корсажем из китового уса, с короткими пухлыми ручками, сложенными на плотно сдвинутых коленях. Или же стоят, опираясь на плечо сидящего мужчины, закинувшего ногу на ногу, с торчащей из разреза редингота цепочкой от кошелька. Есть учащиеся колледжей в форме и несколько флотских офицеров с выпяченной грудью.
Большинство мужчин с бородой и усами, и у всех тоскливый вид. У младенцев и детишек постарше — кружевные наряды, так что невозможно отличить девочек от мальчиков, все они похожи на нелепых кукол, выряженных в суконные перочистки. Некоторые вообще выглядят полными идиотами. Наверняка в этом ящике находится немало изображений одного и того же человека в разном возрасте, только невозможно разобраться, где он и каким стал.
Любительские фотографии XX века менее качественные, но зато более естественные. На них встречаются молодые женщины с короткими стрижками, в теннисных платьицах, и безбородые мужчины в светлых брюках. На лицах появляются улыбки, фотоаппарат уже не пугает, да и снимает кто-то из знакомых. Снимаются в стандартных позах. Вверх поднимается рука с ракеткой или только что пойманной рыбой, демонстрируют одежду или поворачиваются к камере в профиль. Появляются ретушированные художественные фотографии, на них молодые женщины с удивительно чистыми лицами, все дефекты затушевал фотограф из Порт-Луи. Они сняты в студии на фоне драпировок или на фоне разжиженного тумана. На голых шеях жемчужные ожерелья, некоторые кокетливо выглядывают поверх приподнятого плечика. В будущем из них выйдут хорошие жены, а сейчас идут на траты и везут их в Порт-Луи, чтобы запечатлеть убедительную и идеальную картинку. Но как их звали? Кто из них утонувшая Бенедикта? Кто Франсуаза де Карноэ, урожденная Отрив?
Все эти забытые лица напоминают о разговоре с Морин, когда Бени было лет пятнадцать. Они поссорились, как это случается между матерью и дочерью, то ли из-за отказа в покупке платья, то ли запрета на какую-то вечеринку, и сердитая Бени бросила ей в лицо упрек, что не просила рожать себя. Глупая фраза, которую из поколения в поколение произносят все бунтующие подростки в свое оправдание за то, что они не такие, как родителям хотелось бы.
Морин рассмеялась и спокойно объяснила, что как раз наоборот, она очень хотела, чтобы ее родили. Более того. Она рассказала, как маленький головастик, каким она и была, невидимый невооруженным глазом, бился и боролся в течение нескольких часов, чтобы наконец пробиться в то гнездо, которое сделает из него живого человека. Да, она требовала жизни, и еще как! Она не единственная, кто боролся, чтобы добраться до этого гнезда. Миллионы маленьких головастиков хотели того же, чего и она. По меньшей мере пять миллионов, а избранный только один. Была бешеная гонка с коварными препятствиями, ядовитыми озерами, с изнурительными подъемами на холмы, со смертельными опасностями. И Морин не поленилась нарисовать и разукрасить Бени эти озера, холмы и пропасти с монстрами-микробами, которые подстерегали головастиков в органических зарослях. Четыре миллиона девятьсот девяносто девять тысяч девятьсот девяносто девять братьев и сестер, неслыханно жестоких, во время этой адской гонки пытались шкуру содрать с маленького головастика, которого назовут Бени де Карноэ, желая занять его место в уютном гнездышке, где она будет превращаться в младенца. «И ты не хотела, чтобы тебя родили? Однако выиграла именно ты, Бени. Ты оказалась самая сильная, самая ловкая, самая быстрая, самая умелая и самая жестокая. У тебя не было ни малейшей жалости к соперникам. Вытянув свою головку в форме виноградной косточки, ты неслась к гнезду, одержимая желанием выиграть жизнь, и пусть девочка или мальчик посмеют перейти тебе дорогу. Ударом маленького вибрирующего хвостика ты сметала их на своем пути, шлеп — на скалы, шлеп — в ямы с водой. Тысячу раз ты могла утонуть, раствориться, разбиться вдребезги, попасть в ловушки, тысячу раз, сбившись с пути, ты снова неслась к жизни с упрямством, которое до сих пор сидит в тебе. Поэтому, please, больше никогда не говори, что ты не просилась на белый свет! И никогда не говори, что тебе не везет, потому что в тот раз ты выиграла самую необыкновенную и самую опасную гонку, какая только бывает!»