Между тем второе обещание, данное своему сбежавшему любовнику, она тоже нарушила: чрезмерное поедание сладостей, с помощью которых она пыталась заглушить воспоминания и угрызения совести, привело к тому, что Жанна, она же Флориза, стала очень толстой дамой, фотография тому доказательством.
Когда мадам де Карноэ рассказывала Бени о своем детстве и о брате Поле, она часто произносила: «Он так мало походил на нас». Светловолосый и тщедушный ребенок и в самом деле сильно отличался от крепких Отривов. После смерти матери он много лет провел в санатории в Швейцарии. Вылечившись, он вернулся жить на Маврикий. Но, в отличие от всех Отривов, он оставил о себе воспоминание как о богемном, проказливом ловеласе. У него было отличное чувство юмора, но он изъяснялся только на креольском языке, что невообразимо раздражало местных буржуа. Франсуаза де Карноэ обожала своего старшего брата-маргинала, который был другом Мальколма де Шазаля и маврикийского поэта Роберта Эдварда Харта.
Глава 27
Бени открывает глаза, ее разбудили птицы и пристальный взгляд, которым Лоренсия уставилась на нее, стоя под варангом рядом с матрасом. Этим утром Лоренсия — черная статуя Порицания. Она молчит, но по ее взгляду Бени понимает, что та никогда не смирится с тем, что мамзель спит вот так, на земле, под одной простыней, которая даже задницу ей не прикрывает.
— Ну и что тут такого, — ворчит Бени, — мне в комнате слишком жарко! Перестань делать такое лицо! Лучше пойди налей мне кофе. У меня башка болит.
Лоренсия торжествует. Ничего удивительного, что голова болит, если спать снаружи и не прятаться от луны, особенно опасной, когда она светит на спящих людей. И если бы еще луна была единственной опасностью! Есть еще бродяги. Да кто угодно может подойти к дому через лес или по пляжу. Дом без запоров открыт для любого прохожего. Доказательство: внизу лужайки часто видят людей, которые без стеснения приходят посмотреть на закат солнца. Линдси даже прогонял тех, кто устроил пикник прямо в беседке. Видели и туристов, которые фотографировались рядом со старыми пушками.
Но это при свете дня. Их видно. А вот чего Лоренсия боится больше всего, так это ночей, когда наружу выходит дьявольская злоба. Как только опускается темнота, она запирает двери своей хижины, на пороге укладывает спать собак, и даже за тысячу рупий ее не выманить из убежища. Она не умеет читать, но ее сын Арман обучался в школе, он понемногу просвещает ее, и из газет она знает про женщин, которых насилуют и убивают, об отрезанной ноге, которую нашли на тростниковом поле близ Роз-Бэль, а тела рядом не было, или об этом мяснике с Реюньона, которого задушили в собственной постели в Тру-д'О-Дус. Если Бени хочет, чтобы ей перерезали горло от уха до уха — указательным пальцем Лоренсия проводит под подбородком, — то ей только и остается, что продолжать спать, выставив на луну свою задницу.
Бени положила голову на подушку, завернулась в простыню и покорно слушает нянины ужасы. Она знает, что ничто не может заставить ее замолчать, когда ее так несет. Она слушает ее еще и потому, что истории Лоренсии забавляют ее удивительными словечками, манерой, с которой она изображает то, о чем рассказывает, вращая глаза, жестикулируя, строя сотню выразительных гримас. Она слушает, а голос Лоренсии возвращает ее в детство, ведь с тех пор, как умерла бабушка, эта старая чернокожая женщина, может быть, и есть ее настоящая семья, единственный на Маврикии человек, которого она любит, кроме, конечно, Вивьяна и Морин. Но эти двое все больше и больше отдаляются и живут своей жизнью, а Лоренсия до сих пор сохранила над ней согревающую материнскую власть. Даже если она иногда и раздражает, Бени уверена, что для Лоренсии она как родная дочь. А именно в этот момент Бени необходимо быть чьей-то дочерью.
Лоренсию удивило внимание Бени и ее молчание; в надежде, что в конце концов сумеет внушить ей спасительный страх, она усаживается на землю возле изголовья. Теперь она объясняет, что существуют не только злые люди, но и люди, как ты и я, но которые стали плохими, и их надо опасаться, потому что они не ведают, что творят. У них «малагасийский язык». На них навели порчу. Во Флик-ан-Флаке она знавала человека, который рвал зубами траву во время приступа. Другие высовывают язык, кладут на него кусочек горящей камфары, и она там сгорает, не оставляя никакого следа от ожога. У некоторых безумие разыгрывается за четверть часа, и они с дикой скоростью начинают говорить на никому не понятном африканском языке.