Море, над которым сейчас завис самолет, ее успокаивает. Что из того, что удар о воду может быть не слабее удара о землю, для нее вода — настолько знакомая стихия, что никогда не причинит ей зла. С водой Бени всегда договорится. И на этот раз она выплывет, как выплывала всегда, когда бросалась в воду. Как-то летом, в Лондоне, когда ей было четыре года, они гуляли с отцом вдоль Серпентайна в Кенсингтонском саду, и вода вдруг с такой силой стала манить ее, что, выпустив руку Ива, она прыгнула в Серпентайн, а обезумевший отец нырнул вслед за ней. Плавать она еще не умела, но ни секунды не сомневалась, что вода ее вынесет. Так все и случилось, она прекрасно помнила, как погрузилась и как неведомая сила вытолкнула ее на поверхность, где отцовская рука тут же схватила ее, вытащила на берег и здорово отшлепала, чтобы отбить охоту повторять подобное. Но влечение, которое она испытывала к воде, стало очевидно. Ребенок бежал к рекам, прудам, прудикам, водоемам и бассейнам. На пляже она неслась навстречу самым сильным волнам. Водопады и струи воды вызывали у нее радостные возгласы. Она замирала перед фонтанами, пешком поднималась вдоль ручьев, прыгала в дождевые лужи или, за неимением другого, открывала краны. Вскоре ее научили плавать, чтобы оградить от опасности.
В этом полете над Индийским океаном на нее вдруг нахлынули воспоминания о Серпентайне, об Англии. Лондон, такой далекий, такой забытый, Лондон перед Рождеством. Город и праздник неразделимы для нее. Город радости и подарков, город, по которому жители семенят с пакетами в руках во всех направлениях, как заблудившиеся муравьи. Город, поющий рождественские славословия, которые вырываются из открытых дверей магазинов, и гимны Армии спасения на перекрестках улиц. Город света, мерцающий бумажными фонариками на большой елке Пикадилли, которой вторят все маленькие елки, зажженные за оконными сводами домов. И Морин, укутанная по самые глаза в серый волчий мех. И смесь золы, жареного сала и йода, что и составляет запах Лондона, ароматы хвои, мандаринов, горячих пирогов и свечей. Чайки летают над Темзой, парят над Портобелло. По воскресеньям с утра она гуляет в Хемпстеде, где гоняет маленького фокстерьера Юджина, расставаясь с которым она так горько плакала перед отъездом на Маврикий. И ряды подержанных вещей на Каледонском рынке, куда на рассвете Морин иногда таскает мужа и дочь, где среди груды предметов, прибывших со всех концов света, Бени в первый раз увидит воссозданный облик додо — с перьями, в стеклянной клетке, увидит именно там, где Морин скупает платья двадцатых годов, расшитые жемчугом, и боа, чьи элегантные владелицы уже давно бродят в королевстве лесных мышей. И этот чердак на Портобелло, который выбрала Морин, бывший склад, переделанный в студию, огромная комната, с лакированными китайскими ширмами, подобранными в подвалах Мидхерста. Там колыбель Бени, творение скульптора, бывшего любовника ее матери, она имела форму большого стального яйца, нижняя часть которого была в виде целой скорлупы, а крышка была оплетена узором из металлических прутьев, она подвешивалась за кольцо и поднималась при помощи блока. И в младенчестве она качалась там, в атмосфере постоянного праздника с музыкой, днем и ночью. Подвешенная под потолком, она мирно спала в своем яйце.
Кажется, эта колыбель вызвала возмущение леди Оуквуд, матери Морин. Она не понимала, как можно подвешивать ребенка над шумом, не говоря уже о дыме странных сигарет и ладана, который горел в курильницах и делал воздух нездоровым.
В Мидхерсте, в замке ее бабушки Оуквуд, была совсем другая Англия, зеленая, мшистая и спокойная. Весенняя Англия, где жили, задрав голову, чтобы поприветствовать, как положено, клочки голубого неба, проглядывающие сквозь тучи. Какой замечательный день! А по вечерам собирались на паперти удивительного неоготического кирпичного храма, построенного в начале прошлого столетия, посреди большого холмистого парка с огромными деревьями, лужайками и рвами, с газонами, с лабиринтом из стриженого самшита, с арками, увитыми розами, и даже маленьким прудиком, который при помощи сети крошечных каналов, скрытых в подлесках, подпитывался водой из запруженной реки и дарил не только свежесть, но и огромных комаров.