Едва войдя в праздничный зал, они попали в водоворот. Бени, подхваченная кузенами и кузенами кузенов, была отделена от Вивьяна и Дианы. Подошел консул и пригласил ее на танец. Потом ею завладел один из друзей детства, сын книготорговца из Порт-Луи.
Несмотря на распахнутые двери, в зале стояла тяжелая жара, шум был невыносимый. Взвинченные дети носились друг за другом, пронзительно кричали, налетали на взрослых, падали, раздраженные родители наказывали их, они ревели. Разодетые женщины жеманились с бокалом теплого шампанского в руках. Подвыпившие мужчины не решались снять пиджаки, они толпились возле буфета, завешенного триколором, и громко говорили, стараясь перекричать грохот оркестра на эстраде, украшенной фонариками и патриотическими лозунгами. На празднике падения Бастилии было принято танцевать, взмокшие музыканты чередовали медленные и роковые композиции, вальсы и танго; каждый танец привлекал к эстраде пары соответствующего возраста: вальсы для пожилых, рок для молодежи, медляк для всех.
Бени, затерянная среди людей, которые были ей никем, скучала и злилась на себя за то, что пришла сюда. Было единственное желание: сбежать и снова оказаться в тишине своего Ривьер-Нуара. Она не могла вернуться, у нее не было машины, она имела глупость приехать сюда с Вивьяном, затерявшимся где-то в толпе.
Вдруг, с высоты своего роста, она увидела их в трех метрах от себя, и то, что вытворял Вивьян, было просто невероятно. Никогда не танцевавший, Вивьян сейчас танцевал с Дианой, которая прильнула к нему, как повилика. Он — высокого роста, а она настолько низенькая, что ее макушка едва доставала до груди парня. Она прижалась щекой к груди Вивьяна и, закрыв глаза, с блаженной улыбкой сытого ребенка убаюкивалась под мелодию «Блевонтино», которая была шлягером года. Вивьян, склонив голову и с таким же, как у Дианы, сосредоточенным видом, обвился вокруг нее. Они танцевали, едва двигаясь в толпе, и не обращали внимания на шум и толкотню. От ярости Бени затрясло. Кому же доверять, во имя Бога, если парень, любящий только парней, проявляет такую чувствительность и такое внимание к первой встречной бабенке? Что же делать, как прекратить это невыносимое зрелище обнимающихся Вивьяна и бонсайки? От всего сердца Бени призывала чудовищную катастрофу, чтобы десять тонн бетона отвалилось от потолка, чтоб жуткое цунами или гигантский пожар в несколько мгновений пожрали бы этот проклятый праздник, эту нелепую пару и ее саму. Ревность Бени смешна, в конце концов, где разум, чтобы страдать из-за танца кузена-пидора и случайной карлицы? Но потолок был прочен, море спокойно, а пожаром и не пахло.
Огорченная Бени прислонилась к косяку одной из открытых дверей, надела темные очки, пытаясь скрыть смятение, которое выдавали ее глаза, и достала сигарету. Она нервничала в поисках зажигалки, когда маленький огонек вспыхнул перед ней.
— Вы позволите?
Она позволила. Она даже придержала руку того, кто протягивал ей спичку, чтобы направить пламя на кончик сигареты.
— Вы дрожите, — заметил он. — Кажется, вы не в своей тарелке. Что я могу сделать для вас?
Приличный молодой человек, в светлом холщовом костюме, в безупречной рубашке с темным галстуком, с коротко стриженными волосами, правильными чертами лица, красиво очерченным ртом, со сдержанным и внимательным взглядом, бледной кожей и не похожий на туриста, отметила Бени. Несомненно, француз. Она никогда не видела его на Маврикии.
— Все эти люди меня оглушают, — пожаловалась она и вдруг почувствовала поддержку, поняла, что она не одинока в этой толпе.
— Хотите, я принесу вам выпить? — предложил он. — Я тут немного дома.
— Дома?
— Я прохожу военную службу в посольстве. По линии взаимодействия. Национальная активная служба. Торговый атташе при посольстве Франции Патрик Сомбревейр к вашим услугам, — представился он, щелкнув каблуками, в шутку подчеркивая свое протокольное присутствие. — Вы тут на каникулах?
— И да, и нет, — ответила Бени. — Я живу в Париже, но я отсюда. Я живу в Ривьер-Нуаре у бабушки на каникулах.
В ответ на его щелканье каблуками она, играя, сделала легкий реверанс, уместный разве что на балу Додо.
— Бенедикта де Карноэ, — объявила она, удивляясь, что назвала имя, которое никогда не употребляла.
Он молчал. Ему хотелось задать ей много вопросов, но то ли от робости, то ли по осторожной сдержанности он просто смотрел на нее, даже разглядывал, и улыбался, радуясь, что находится рядом, ожидая какого-нибудь слова или знака, чтобы понять, что делать дальше: уйти, если ему не повезло, или остаться, чего ему очень хотелось.