Бени и Вивьян были такими детьми-исследователями. Бени усложнила себе жизнь, найдя в семь лет в шкафу за стопкой простыней коробку с жемчужиной и кукольный домик, который потом она обнаружила под рождественской елкой в своем праздничном башмаке. Так она узнала, что нет никакого Деда Мороза, и это ее успокоило, потому что старый бородач в домашнем халате, который все знает о ее хороших и плохих поступках, пугал ее. Но еще четыре года она притворялась, что верит в него, чтобы не огорчать бабушку и не обнаружить своей нескромности. И в течение четырех лет пожилая дама старалась, чтобы внучка верила в Деда Мороза, а та старалась заставить бабушку поверить, что она в это верит.
Потом у матери она нашла и прочла письма отца. А Вивьян в глубине отцовского ящика в неприметном конверте нашел фотографии молодой черноволосой, очень симпатичной женщины, сфотографированной в Шамареле, Тамарене, Суйаке и на улицах Порт-Луи. В другом конверте были совсем другие фотографии, сделанные «полароидом», на них была та же молодая женщина, но голая и в таких позах, которые не оставляли ни малейшего сомнения по поводу их отношений с Лоиком де Карноэ. Они были потрясены. Ни Вивьян, ни Бени не знали эту красивую и бесстыжую особу. Единственная информация — это имя и дата на оборотной стороне «приличных» фотографий: «Лора, июль 1965».
— Он сошел с ума, если хранит это! — воскликнул Вивьян. — Ты представляешь, что было бы, если б моя мать на это наткнулась?
— А ты представляешь, — ответила Бени, — какое у нее было бы лицо, если бы она узнала, что на это наткнулись мы?
Вивьян положил фотографии на дно ящика.
А теперь в их распоряжении был целый дом, можно было изучать даже святилище, кабинет деда, Жан-Луи де Карноэ; в этом убежище, одинокий в своем многочисленном семействе, он хранил семейные архивы и секреты.
В подростковом возрасте они делали туда несколько набегов и заглядывали в черную тетрадь предка. Дневник Эрве был не такой интересный, и у них не было времени, чтобы исследовать его как следует. Бабушка почти все время была дома, и Лоренсия могла бы их застукать. Кабинет, лишившись хозяина, защищался сам. Невидимая преграда мешала доступу туда, и это объяснялось не только запретом для детей входить туда.
Эта комната производила сильное впечатление. Бени и Вивьян почувствовали еще сильнее, чем в роскошной ванной комнате, физическое присутствие дедушки. Жан-Луи де Карноэ оставался там даже после тридцати пяти лет отсутствия. В воздухе едва ощутимый запах померанца, его одеколона и остывшего табака, обкуренная трубка лежит в пепельнице, пресс-папье покачивается, промокашка на нем сохранила зеркальное отражение почерка, а кожаное кресло возле стола — оттиск пары крепких ягодиц.
Этот так давно умерший дедушка проявлял свое присутствие в комнате мелкими деталями, которые могли обнаружить только опытные сыщики. Возле окна стояло кресло плантатора с подставкой для ног, оно так и осталось повернутым таким образом, чтобы, сидя в нем, можно было любоваться Морном, его излюбленным пейзажем. У стены — стойка для ружей с пустым гнездом, наверно, там стояло ружье, из которого вылетела пуля, убившая его на охоте. Самоубийство или неосторожность? Официально была названа неосторожность, но трудно поверить, что пятидесятичетырехлетний мужчина, для которого охота была страстью, о чем свидетельствует коллекция оружия и трофеев: оленьи рога, слоновьи бивни и отрезанная голова африканского бородавочника, набитая соломой, — и что такой охотник не умел держать ружье и случайно пустил себе пулю в сонную артерию. «Если только, — предположил Вивьян, найдя в палисандровом шкафчике бутылки старого арманьяка и изысканного виски, — если только он не был пьян!»