До того, как они покинули улицу Паве, Лоренца получила записку от Луизы де Конти: полковник де Сент-Фуа пренебрег бушующей бурей, которая его ничуть не впечатлила, и заявил регентше протест по поводу того, как обошлись с его лучшими офицерами, посадив их под стражу. Он потребовал их немедленного возвращения во Францию, ибо, возможно, у них и было какое-либо особенное поручение, но возможность выполнить его они утратили. А у эрцгерцога нет ни малейшего основания брать французских офицеров в плен. Ответа полковник пока не получил.
Де Курси вернулись в свое имение.
Прошло несколько дней, и ледяной ветер страха пронизал королевский двор, подняв в народе волну страстного любопытства и негодования.
Жаклин д'Эскоман, помещенная в Консьержери, беспощадно и открыто обвиняла мадам де Верней и герцога д'Эпернона в том, что они вместе с испанцами подготовили заговор, что через них испанцы были осведомлены обо всем, что говорилось на Королевском совете, что при их содействии было осуществлено убийство короля. Бывшая камеристка маркизы обвиняла ее в том, что она позаботилась об убийстве прево Питивье, у которого оказался слишком длинный язык. Д'Эскоман также сообщила, что не раз встречала Равальяка в доме госпожи де Верней, где ему подавали милостыню, равно как и в доме мадемуазель дю Тийе. На одной из очных ставок дело дошло чуть ли не до драки, и стражникам с большим трудом удалось разнять двух женщин, едва не вцепившихся друг другу в волосы... Страсти накалились до такой степени, что парламент, президентом которого был Ахилл де Арлэ, решил, что суд должен быть публичным. Парламент не мог поступить иначе, стремясь таким образом поддержать как авторитет суда, так и авторитет регентши, чье имя неоднократно звучало в показаниях.
Жаклин д'Эскоман до начала процесса, разумеется, содержалась в заключении. Но место ее содержания было известно, и при желании ее можно было навестить. Безусловно, не объявляя об этом громко и не обойдя мздой тюремщика.
И вот однажды вечером ее навестил один прелат. Жаклин д'Эскоман сочла его человеком весьма высокопоставленным, заметив под широким черным плащом фиолетовую сутану. Впрочем, он и не скрывал своего звания.
— Я епископ Люсонский, — представился он, подавая узнице руку для поцелуя. На руке блестело кольцо с аметистом. — Я пришел помочь вам в той мере, в какой позволяют мои возможности.
— Вы хотите исповедовать меня, монсеньор?
— Да, конечно... Но позже. Сейчас я хотел бы услышать от вас вашу историю, переданную как можно более точно. Я имею в виду без лжи.
— Я никогда не лгала. Да и зачем мне лгать, если меня ждет виселица?
— Возможно, из желания отомстить тем, кто сначала использовал вас, а потом выбросил на улицу.
— Нет. Я старалась только спасти короля, зная, что ему грозит большая опасность.
— Теперь он мертв. Что заставило вас, как только вы вышли из тюрьмы, обвинять всех на свете?
— Вовсе не всех на свете, монсеньор. Только виновных, потому что несправедливо, если они будут безнаказанно пользоваться плодами своего преступления, всеми благами, которые оно им принесло. Человек из Ангулема, четвертованный на Гревской площади, — только орудие в руках людей, куда более ловких, чем он.
— Между тем он умер, — и какой страшной смертью! — не выдав никого!
— Потому что верил, что он — орудие Господа. Его сумели убедить, что он Божий посланец. На Господа Бога не доносят. К тому же он был нетверд разумом. Экзальтированный фанатик свято верил, что освобождает народы от царства кривящего душой католика, сладострастника, отдавшего душу женщинам и сатане.
— Когда он шел на казнь, создавалось впечатление, что он приготовился к триумфу, думая, что народ встретит его приветственными криками... Но этого не случилось. И все-таки он не произнес ни слова. Почему?
— Потому что ему без конца внушали, что он не должен говорить ни слова, иначе он лишится воздаяния, которое уготовил ему Господь. Сравнятся ли несколько часов страданий с вечным блаженством избранных Господом?