— Мы требуем, чтобы бесчестное дело было отдано в руки господина великого прево Франции с тем, чтобы он пролил на него свет, а главное — отыскал господ де Курси и де Буа-Траси, поскольку я, будучи полковником отряда легкой кавалерии Его Королевского Величества, весьма дорожу ими, как и остальными моими людьми.
— Понятно, понятно. Мы посмотрим, что мы можем...
Внезапно за дверью послышались голоса. Кончини громко отчитывал кого-то:
— Отправляйтесь отсюда! Мальчишке нечего делать...
Створка двери отворилась, позволив увидеть за ней Людовика, которого ничтожество Кончини, к негодованию французских дворян, посмел не пускать, удерживая рукой. Все трое опустились на одно колено, и полковник, словно был перед своим полком, провозгласил:
— Господа! Его Величество король!
Затем он мигом вскочил на ноги, вплотную подошел к фавориту и оттеснил его от дверей королевского кабинета.
— Если вы еще когда-нибудь посмеете коснуться
Его Величества рукой, то будете отвечать за это мне! — прогремел он и плотно закрыл дверь.
Королева-мать поднялась со своего кресла. Она явно была рассержена и с трудом сдерживала гнев.
— Что вам угодно... сын мой?
— Я хотел поздороваться с вами, мамочка, и узнать, как ваше здоровье, которое меня тревожит. Добрый день, господа. Рад видеть вас и надеюсь, что привело вас сюда не слишком серьезное дело.
— Достаточно серьезное, сир! Мы все втроем озабочены судьбой моего сына, Тома, и Анри де Буа-Траси, которые таинственным образом исчезли.
Мальчик-король улыбнулся.
— В таком случае, господа, вы не могли принять лучшего решения, чем принести вашу жалобу мадам регентше! Я уверен, что ее благородное сердце откликнулось на вашу беду!
Он протянул руку для поцелуя каждому дворянину, поцеловал руку матери и удалился без тех неприятностей, которые сопровождали его приход. Правда, рядом с ним был господин де Витри, который проводил его и передал с рук на руки гувернеру, господину де Сувре, дожидавшемуся короля неподалеку от кабинета. Кончини будто испарился.
— Этому мужлану уже случалось дотрагиваться до короля? — с беспокойством поинтересовался капитан.
— Не стану отрицать и...
— Если такое повторится, немедленно сообщите мне. Но, поверьте, больше он уже никогда на такое не отважится!
— А... королева?
— И что же? Я начальник королевской охраны и отвечаю за неприкосновенность короля! Ясно? Пусть только попробует поднять на него руку, и я его убью!
С этими словами де Витри вернулся в кабинет. Там царило молчание. Опустившись в кресло, королева, поджав губы, взяла письмо и начала его читать. Потом гневным жестом разорвала на мелкие кусочки и бросила на ковер.
— Идите, господа! Я все сказала!
Они не обменялись ни словом, пока шли по дворцу. Во дворе де Сент-Фуа взорвался:
— Она лжет! Готов поклясться!
— Боюсь, что вы правы, — вздохнул барон, — но осмеливаюсь надеяться, что она все-таки говорит правду. Иначе нам никогда их больше не увидеть. Слишком велик риск, ведь они могут узнать мнимого Витри!..
Глава 8
Еще одно письмо...
Публичные заседания суда по делу д'Эскоман возобновились. И хотя президент де Арлэ считал, что было бы гораздо лучше выслушивать самых главных подозреваемых при закрытых дверях, народ не собирался мириться с тайнами этого процесса. Вместе с тем домашние допросы внушили немалый страх при дворе. Не трудно было догадаться, к чему они поведут: несгибаемый Ахилл де Арлэ уже не единожды показал примеры своей непредвзятости. Ему необходимо было помешать. И ему помешали.
29 марта нунций Убальдини писал Папе:
«Президента де Вердена назначили Главным президентом парижского парламента вместо де Арлэ, который в силу преклонного возраста — ему исполнилось восемьдесят лет — совершенно ослеп и оглох. Остальные президенты парламента ревниво отнеслись к его назначению, зато добрые католики очень хвалят королеву».
На самом деле де Арлэ не был ни глух, ни слеп, но Убальдини, находясь в Париже, прекрасно знал, что понтифик не приедет проверять эти сведения.
Однако, даже переменив председателя суда, д'Эпернону и де Верней не удастся заполучить голову обвиняемой. Процесс продлится еще четыре месяца, и вынесенный судом приговор будет свидетельствовать о том, что даже «покладистый» суд выказывал большие сомнения. Оставление ребенка и лжесвидетельство карались смертной казнью. Но д'Эскоман приговорили к пожизненному заключению. Для нее, вполне возможно, оно не было большим подарком: в Консьержери ее содержали в самой тесной и темной камере, и надежды выйти из нее у нее уже не было[49]. Для несчастной это наказание было, возможно, даже более жестоким, чем скользящая петля веревки или удар топора, но для всех французов, в том числе и тех, на кого пало подозрение, в частности, для герцога д'Эпернона, который чуть не сошел с ума от гнева, оно ясно говорило: суд не убежден, что обвинения были ложными. Так что удаление Ахилла де Арлэ мало чему помогло: подозрение так и осталось висеть в воздухе...