- Как ты все чудно продумал, милый. Как здесь хорошо, даже не хочется никуда собираться.
- Не иди никуда, Жорж, - попросил Павел. – Побудь со мной до утра. Я долго ждал этой встречи.
- Павлуша, дорогой, но мне надо идти, - закапризничала актриса. – Завтра у меня очень ответственный спектакль, мне надо выспаться перед представлением, еще раз пробежать глазами текст.
- Но, Жорж, не уходи, пожалуйста, - взмолился любовник. – Хочешь, я встану перед тобой на колени. Я прошу, о небо, продли сей миг очарованья. Провиденье, ты подарило мне встречу с этой женщиной, так позволь мне насладиться ее близостью, хотя бы до утра, - Дашков страстно посмотрел на подругу, он поднял руку женщины к своим губам и поцеловал ее пальчики. – Моя Жужу, не уходи, прошу тебя!
- Ты так романтичен, мой друг, сейчас никто так не ухаживает, - глаза Жорж источали ласку и нежность. Актриса кокетливо поднесла хрустальный бокал с шампанским к губам: - Это вино прекрасно! Ты угадал мой вкус. Это шампанское напоминает мне о моей родине.
- Уверяю тебя, мой ангел, здесь ты не будешь скучать. Петербург станет для тебя родным, как и Париж.
- Знаешь, я открою тебе секрет, я вовсе не парижанка. Я родилась в провинции, можно сказать, на театральных подмостках. Родители мои были бродячими артистами. Они были бедны, но бредили театром. Именно они с детства привили мне любовь к театру. Я также была влюблена в театр, но я всегда мечтала о большой сцене. Даже тогда, когда ребенком в жалких лохмотьях стояла посреди городской площади и протягивала чумазую ладошку, собирая пригоршни монет от благодарных зрителей после представления. Бог наделил меня талантом и внешностью. За это я ему очень благодарна. Это позволило мне вырваться из нищеты, и из жалкой лачуги переселиться в роскошный дворец. Тысячи раз богатые поклонники задаривали меня охапками цветов и дорогими подарками. Прошлой весной один постоянный поклонник, почитатель моего таланта предложил мне оставить театр, переселиться в его роскошный особняк на Елисейских Полях и жить обычной светской жизнью.
- И что же ты? – осторожно осведомился Павел.
- Но как же я ошибалась, надеясь обрести покой, покинув сцену. Размеренный образ светской львицы мне скоро наскучил. Беседы в салонах с великосветскими дамами утомляли меня. Все они мне казались пустыми, ленивыми, слабовольными фарфоровыми куклами, главной темой которых для разговора были булавки и шпильки, а еще последние слухи из придворной жизни. Богатые кавалеры были похожи на напыщенных индюков, которые заняты только тем, как произвести должное впечатление на окружающих. Все говорят не то, что думают, а то, что принято. Знаешь, жизнь в высшем свете очень похожа на бал-маскарад. У всех свои роли, лица скрыты под масками. С виду злодей, неудачник иногда оказывается благородным рыцарем, во всяком случае, по отношению к даме. А весь из себя положительный джентльмен, трубящий на всех углах о своем благородстве и щедрости, на поверку оказывается простым сквалыгой-жадиной или еще чего хуже прохиндеем и негодяем, для которого ничего не значит погубить честь женщины. Но больше всего, конечно же, притворяются дамы. О, как они любят играть! Как ловко притворяются, как искусны в обмане. Я знаю это наверняка. Я – актриса, поэтому сразу вижу, кто искренне себя ведет, а кто притворяется, играя свою роль. Порой смешно наблюдать, как кокетка и ветреница пытается строить из себя святошу.
- Весь мир - театр, и люди в нем актеры… - подытожил Павел.
- О! ты знаешь Шекспира.
- Да, я знаком с его пьесами. Мне, как и тебе, мать привила с детства любовь к театру. – Но что же сделала ты, когда заскучала в парижских салонах?
- И тогда я вспомнила театр. Театральные подмостки влекли меня с новой силой. Я оставила богатого поклонника и снова очутилась на сцене. Нас называют лицедеями, жалкими комедиантами, но не все знают, что каждый раз выходя на сцену, мы переживаем роль заново, воплощаясь в образ. Настоящая жизнь кипит не в свете, не в петербургских или парижских салонах, а на сцене, где кипят настоящие страсти. Люди любят, ненавидят друг друга, идут на предательство, совершают подвиги, сражаются на дуэли…
- Ой, только не надо про дуэли, - сморщился Дашков. Ему вдруг так ясно припомнилось сцена недавней дуэли, на которой он был секундантом, и на которой погиб его друг Одоевский. У него появилось какое-то дурное предчувствие, что в эту минуту должно что-то произойти ужасное, непоправимое.
Дашков поспешил запить неприятный осадок вином. В эту минуту раздался стук в дверь. Любовники недоуменно переглянулись.
- Кто это может быть? – удивился Дашков. Голос его был хриплым от волнения.
- Павел, умоляю тебя, не открывай никому дверь! – попросила Жорж. Она до подбородка натянула на себя простынь и испуганно глянула на любовника. – Ты не знаешь, кто это может быть?
- Нет, - соврал мужчина, хотя в глубине души уже догадывался, кого это принесла нелегкая.
Раздался еще стук, потом еще, а потом кто-то безумно забарабанил в дверь. За дверью послышался истошный женский крик: - Павел, открывай! Я знаю, что ты там!
Мужчина быстро натянул брюки и пошел открывать дверь.
- Павел, что ты делаешь? – ужаснулась любовница. Ей казалось, что эта дверь сейчас является их преградой, защитой от внешнего мира.
- Родная, пойми, надо открыть. Иначе они, - Павел махнул рукой в сторону двери, - выломают дверь. А хуже всего, что на крик и шум соберутся зеваки, скандала тогда не избежать.
Он повернул ключ в замочной скважине, щелкнул замок. В отворенную дверь как фурия влетела Владилена, за ней устремились Болотова и Лапшина. За ними уже маячили фигуры заспанных постояльцев дома и прислуги.
- Так вот как ты распоряжаешься моим приданым, подлец! – Владилена гневно наскочила на мужа, дала ему пощечину. Он не сопротивлялся, покорно снося обиду. Такой разгневанной с перекошенным от ярости лицом жену он видел впервые.
В полуосвещенной комнате было плохо видно. Владилена устремила свой взгляд в глубину комнаты, увидела распахнутую постель со скомканными простынями и заревела:
- Где она?!
Перепуганная на смерть, полуобнаженная Жорж, в одном корсете и чулках, пряталась за ширмой. Она тряслась от страха, зубы выбивали чечетку, ногам было холодно стоять на голом полу. Владилена залетела за ширму и обнаружила соперницу. Она налетела на нее и стала хлестать по щекам, приговаривая:
- Вот тебе, дрянь, за то, чтобы чужих мужей не уводила! Дрянь! потаскуха, актриса из погорелого театра, будешь знать, как с чужими мужчинами спать!
- Ой-ой-ой!!! – что силы отбивалась Жорж, отступая к ширме. Ширма завалилась на бок, и всем предстала картина: Жорж в неглиже отбивается от обманутой жены.
Все, кто был в комнате, замерли на месте, Дашков, Болотова и Лапшина, прислуга и заспанные постояльцы, которые с интересом наблюдали за происходившим. Мужчины с интересом рассматривали полуобнаженную актрису. Дашкову показалось, что он теряет самообладание, все происходящее казалось ему дурным сном. Его отвлекла Болотова. Он посмотрел на нее ничего не понимающим взглядом, пытаясь понять, что она ему говорит.
- Павел Михайлович, вам надо свою жену отсюда увести. Вы же видите, она не в себе.
- Конечно, - сказал Дашков. Он подошел к Владилене и вывел ее из номера. Она еще сопротивлялась, когда он уводил ее прочь по коридору. Навстречу им уже бежал взволнованный администратор гостиницы. Он, запыхавшись, влетел в номер и попросил всех посторонних покинуть помещение. Жорж, осталась одна в большущем роскошном номере, который минуту назад казался ей островком любви и надежды. Жорж заплакала, все надежды ее рухнули. Ее не радовала даже диадема с крупным жемчугом и бриллиантами, которую она зачем-то сейчас одела на голову. Она так и сидела на кровати с накинутым на плечи пеньюаром и с диадемой на растрепанных волосах. Павел оказался женатым, а с Болотовым она теперь вынуждена расстаться по собственной вине. Хуже всего, что не удалось избежать огласки. Безобразную сцену, устроенную взбалмошной женой Павла, видело слишком много людей. Утром по городу расползутся слухи. Жорж знала жестокие нравы высшего света, где каждый грешит, как ему вздумается. Надо выполнять только главное правило – не попадаться!