— Вторая супруга вашего дедушки, откровенно говоря, была наделена характером…
— Замолчи, — перебивает Элен, — она ведь умерла.
— К счастью… Но мама права: мир усопшим. Это была крупная рыжая женщина, с огромным красным шиньоном и очень белой кожей. Ее дочь была похожа на челнок. Во время моего визита она беспрестанно сжимала и разжимала на коленях руки, обмороженные и распухшие, при этом не произнося ни слова. Была зима. Нас угостили сухим печеньем из вазы для фруктов и шоколадом, посеревшим от старости. Моя мать, которая вообще всегда мерзла, без конца чихала. Я постарался по возможности сократить визит. Когда мы уже наконец выходили из дома, на улице шел снег, и я увидел возвращающихся из соседней школы детей. Среди них, скользя на снегу, бежала девочка, которой тогда едва исполнилось тринадцать лет. На ней были большие деревянные башмаки и красная пелерина, ее черные волосы совсем растрепались, щеки разгорелись, на кончике носа и на ресницах лежал снег. Это была ваша мама: ее преследовали мальчишки, бросая ей за шиворот снежки. Оказавшись в двух шагах от меня, она обернулась и обеими руками схватила охапку снега, а затем, смеясь, бросила ее прямо перед собой. Затем она сняла полный снега башмак и, стоя на одной ноге, задержалась на пороге. Черные волосы упали на ее лицо. Вы не можете себе представить, насколько живой и соблазнительной показалась мне эта девочка после ледяной гостиной и чопорных хозяев. Мать объяснила мне, кто это. И именно в тот момент я решил жениться на ней. Вы можете смеяться, дети. Это было не столько желание, сколько своего рода предвидение. Я представил себе, как через несколько лет она выйдет со мной из церкви, уже на правах моей супруги. Она не была счастлива. Ее отец был стар и болен, а мачеха ею не занималась. Я устроил так, чтобы ее приглашали к моим родителям. Я помогал ей делать уроки, давал ей книги, придумывал пикники или маленькие вечеринки только для нее одной. Она ни о чем не подозревала…
— Как бы не так, — произнесла Элен, и ее глаза озорно блеснули из-под седых волос, а на губах появилась улыбка молодой женщины.
— Я уехал, чтобы закончить в Париже образование: нельзя же предлагать руку и сердце тринадцатилетней девочке. Уезжая, я говорил себе, что вернусь через пять лет и сделаю ей предложение, но она вышла замуж в семнадцать. Ее мужем стал один добрый малый, гораздо старше ее. Она готова была выйти за первого встречного, лишь бы покинуть дом мачехи.
— В последние годы, — сказала Элен, — она стала настолько скупой, что у нас с сестрой была лишь одна пара перчаток на двоих. Когда мы шли в гости, нам приходилось надевать их по очереди… Но мачеха устраивала так, чтобы наказывать меня каждый раз, когда мы готовились к выходу, и перчатки надевала ее дочь. Это были красивые лайковые перчатки! Мне очень хотелось иметь такие перчатки, и поэтому мысль о том, что после замужества у меня будет своя собственная пара, заставила меня сказать «да» первому же претенденту, которого я совсем не любила. В молодости иногда делаешь такие глупости…
— Я был очень огорчен, — продолжал Франсуа. — Когда я увидел прелестную молодую женщину, в которую превратилась моя маленькая подружка, я по уши влюбился… Она, со своей стороны…
Он замолчал.
— Ах, как они краснеют! — закричала Колетт, хлопая в ладоши и попеременно указывая то на маму, то на папу. — Ну же, рассказывайте все до конца! Роман начался именно тогда, не так ли? Вы открылись и поняли друг друга. Он уехал с камнем на сердце из-за того, что ты не была свободна. Он хранил верность и ждал, а когда ты овдовела, он вернулся и женился на тебе. Вы жили долго и счастливо, и у вас родилось много детей.
— Ну да, именно так, — сказала Элен, — но, боже мой, сколько было до этого тревог, сколько слез! Казалось, ничто не складывается, совсем нет выхода! Как же давно все это случилось… Когда мой первый муж умер, ваш отец был в отъезде. Я думала, что он забыл меня и уже не вернется. В молодости мы так нетерпеливы. Каждый потерянный для любви день повергает вас в отчаяние. Но в конце концов он возвратился.
За окном совсем стемнело. Я встал и закрыл массивные ставни из крепкого дерева, которые в тишине издали скорбный и жалобный звук. От этого стона все вздрогнули, и Элен сказала, что пора собираться домой. Жан Дорен покорно поднялся и пошел в мою спальню за дамскими пальто. Я услышал, как Колетт спросила:
— Мамочка, а что стало с твоей сводной сестрой?
— Она умерла, моя радость. Помнишь, семь лет назад мы с отцом ездили на похороны в Кудрэ, в Невер? Это и были похороны нашей бедной Сесиль.
— Она была такая же злая, как ее мать?