Одиночество — тяжёлое бремя. Хоть в чём-то стихийный дух был прав.
Баламут шагает тяжело. Сердце бьётся часто, когда он опускается на колени рядом с тонкой фигуркой. Осторожно убирает волосы с лица: бледные щёки, ресницы не дрожат.
Он подхватывает Иву на руки — лёгкую, будто сотканную из перьев.
Шаг по ступеням наверх, и ещё один, и ещё... Он не согласен с тем, что мученицы должны гореть на кострах. Он не знает, как это облечь в слова, но справедливость — в том, чтобы жить. Петь. Вытаскивать со дна таких, как он. Возвращать память и дарить надежду.
На другом берегу звонит колокол. Первые капли дождя падают на перила, скамейки и столбы фонарей. Порванное платье из голубого становится синим.
— Скрипка... — шепчет сирин, едва размыкая губы. — Дед расстроится.
— У меня дома есть варган. На басу играть научу... Если серьёзно — купим тебе новую.
Баламут замолкает: Ива спит у него на руках.
Дождь идёт долго, до самого вечера, а на закате над Ксержинкой вырастает радуга.
[1] Недословная цитата из Библии: Второзаконие, глава 28, стих 27.
Конец