Воздух над асфальтом идёт рябью, качается волнами: ни намёка на утреннюю прохладу. Время от времени порывы ветра бросают сор в глаза, и дорожная пыль скрипит на зубах. Больше месяца в городе не было дождя — с тех самых пор, как талая вода сошла.
Протоки пересыхают, земля под ногами трескается. Ксержин, стоящий на дюжине островов, уже не тянет на «малую Венецию» — скорее, на пустынный оазис, в котором ещё полыхает жизнь.
Вдоль проспекта мчатся кареты скорой помощи. Сирены протяжно выводят две ноты. Вместе с засухой на горожан свалилась другая напасть: загадочный вирус. Не то грипп, не то ветрянка, сопровождающаяся не только сыпью и дикой лихорадкой, но и частичной потерей памяти, бредом, агрессией. В северных районах Ксержина ввели карантин. Улицы кажутся слишком пустыми — даже для такого раннего часа.
Баламут сверяется с часами и сворачивает на Малую Образцовую. Спускается по щербатым ступеням в переход: под землёй сквозняк усиливается. Ноздри вбирают запах дыма и плесени. В воздухе разлита осень — никак не весна.
Только один свежий звук врывается в симфонию утра: кто-то впереди играет на скрипке. Баламут невольно ускоряет шаг.
Она стоит за углом: светлая клякса на фоне исписанных аэрозолем стен. Лёгкое платье с резинкой вместо пояса, бледно-голубое, как дымчатый агат. Такого же цвета лента стягивает куцый хвостик на затылке. Тонкие бретельки на загорелых плечах, тонкие светлые брови. Тонкий смычок в пальцах, подбородок прижат к деке, глаза закрыты. На нижней ступеньке — открытый футляр.
Проходя мимо, Баламут бросает две мятые купюры — всё, что находит в карманах. Наверху лестницы оборачивается: девчонка даже не заметила. На чистом лице, по-птичьи заострённом, нет ни грамма косметики — лишь печать чего-то светлого, искреннего. Неземного. Того чувства, которого он не испытывал уже давно.
***
Компас приводит его в тихий дворик, заросший кустами сирени. Баламут толкает чугунную калитку и бросает взгляд на секундную стрелку.
Дом под номером три стоит особняком и, в отличие от соседей, кажется нежилым: пара офисов на первом этаже, адвокатская контора — на втором. Вывески побледнели и выцвели. Улица Гоголя встретила его тишиной, будто отбросив назад во времени: подрагивают на детской площадке ржавые качели, ухают голуби у помойных баков, и ветер треплет алую ленту, оставленную на бельевой верёвке. Тропинки бегут узлами-перекрёстками мимо стен двухэтажных сталинок и теряются в тупиках.
Прежде чем зайти в дом, Баламут спускается к воде. Раньше здесь текла Комендантка, узкий рукав Ксержинки, но со временем река обмелела, превратившись в стоячее болото, и часть русла осушили, построив детские площадки и торговые центры на освободившихся клочках земли. Кое-где во дворах сохранились такие вот «лужи» на дне оврагов: с хороводом старых ив, роем мошкары и гомоном лягушек.
Он сбегает вниз по заросшей репейником тропе и опускает ладони в воду. Забирает силу. Со стороны, должно быть, выглядит смешно: здоровый мужик, похожий на скинхеда, сидит на корточках и молится болоту.
Баламута давно перестало заботить, что подумают другие. Да и вокруг на сто метров — никого, если не считать бомжа, собирающего в траве бутылки. Тот наблюдает с интересом, а после вскидывает руку к козырьку бейсболки. Шамкает что-то беззвучно.
— И тебе не хворать, отец! — Он машет, уходя. Желает искренне, потому что зараза ползёт по городу, как корни сорной травы. Прав был Ведогон: пора выкорчёвывать.
Баламут не считает себя героем и редко суётся в дела, которые не касаются его напрямую. Жизнь научила — ещё в шестнадцать лет, когда без отца остался. Сопляком был, не знающим, как с даром управиться. Сила ведь по роду передаётся, по крови, от мёртвого к живому. Хочешь не хочешь, а перенимать надо. Ему в довесок ещё Ведогон достался — так себе наставник. Он и прозвище выдал: мол, толку от тебя мало, только воду баламутишь. Так и прилипло. Даже друзья по имени не зовут. Когда видят паспорт, первым делом смеются.
Он и сам отвык. Баламут и есть. Сын вещуна и болотницы, унаследовавший двушку на Речном бульваре и талант искать беды на свою голову.
***