— Вы к госпоже Луизе?
Вот оно как. «Госпожа».
Баламут обводит взглядом стены с сертификатами в безвкусных рамках, мандалами и афишами: «Потомственная гадалка, ясновидящая и целительница снимет венец безбрачия, порчу и проклятия...» — стандартная ересь, играющая на чувствах одиноких и отчаявшихся людей. Единственное, что привлекает внимание, — это упоминание древнеболгарских ритуалов и обрядов.
— Ау, мужчина, вы по записи? Тут очередь вообще-то!
Женщина, сидящая на диване в тесной прихожей, морщит напудренный нос. На лице читается брезгливость, будто пахнущий тиной мужлан явился к ней лично в гости.
— Мне только спросить, — ухмыляется Баламут и шагает вперёд. Он знает, какое впечатление производит своим видом: даже гопники в подворотнях вспоминают о неотложных делах. Но дамочка попадается не промах: тут же встаёт между ним и дверью.
— Вот нахал! Никакого уважения!
— Кто там, Тая? — Из-за стены доносится низкий женский голос.
Ещё не хватало, чтобы ведьма подготовилась к встрече.
Баламут прячет оберег за воротом футболки и мягко, насколько возможно, оттесняет клиентку в сторону. Та задыхается от ярости:
— Руки убери! Я сейчас полицию вызову, там разберутся, кто из нас... — Она не договаривает. Оседает по стенке на пол.
На пороге появляется госпожа Луиза: в чёрном платье с оборками и платке, повязанном на цыганский манер. В толстых пальцах тлеет папироса. Золото сверкает на запястьях и в ушах. Блеск ослепляет до рези в глазах; голова взрывается болью. Баламут смаргивает и делает ещё один шаг — с трудом, будто сквозь густой кисель.
— Ну здравствуй, болотник. — Луиза кривит алые губы. — Зря пришёл.
— По делу пришёл, — произносит он сквозь зубы.
— Это по какому же? Я птица подневольная, моё дело маленькое: кто выживет, тот сильнее станет, кто в гроб ляжет — туда и дорога. — Она проводит круглым плечом. — Ты бы ещё со смертью воевать пошёл, солдатик. А впрочем, она и так за тобой придёт.
Он не успевает ответить. Выбрасывает руку вперёд, чтобы сложить пальцы в защитном жесте, — слишком поздно.
Луиза стряхивает пепел, а после раскрывает левую ладонь и дует: невесомая золотая пыль попадает в нос и глаза. Всё тело прошивает иголками. Ноги отнимаются, и Баламут падает на колени. Затем ничком — уже не чувствуя под щекой ворс ковра. Сознание гаснет с тихим хлопком, как перегоревшая лампочка.
***
Он идёт вдоль улицы, пошатываясь, будто пьяный. Щурится на заходящее солнце и без конца трёт пальцами воспалённые глаза. Жарко. В ушах пульсирует кровь, и комариный звон разрастается, заключая его в кокон, заглушая шум дороги.
У него есть имя?
Должно быть. У всех есть.
Он опускает взгляд, рассматривая ладони: на тыльной стороне вьются щупальца осьминогов, выбитые чернилами на коже, и неведомые насекомые расправляют крылья.
Что с ним не так?
Тело сотрясает мелкая дрожь, мышцы и суставы ломит, шея под воротником кожаной куртки зудит нестерпимо. Под ногтями лопаются волдыри. Он чертыхается от боли.
Прохожие оглядываются. Кто-то спешит перейти на другую сторону улицы. Шепчут за спиной — звон в ушах мешает разобрать слова. Боятся.
Куда он идёт?
Ведь должен куда-то... Все идут.
У проспекта людей становится больше. Сквозь резь в глазах он читает вывески: без толку. Всё как в первый раз.
Чего он хочет?
В груди ворочается неясная злоба, обвивает змейкой рёбра и кусает себя за хвост. Размытые образы приходят из снов: лестницы, мосты и перекрёстки...
Он спускается по гулким бетонным ступеням во мрак перехода. Замирает. Поворачивает голову, как хищник, почуявший дичь. Сквозь гомон голосов пробивается росток чего-то искреннего. Светлого. Неземного. Сквозь запах плесени и дыма доносится аромат сирени.
Он прижимается плечом к стене и на миг опускает веки.
«Чайка-чайка громко плачет, он заморыш и слюнтяйка!..»
«Мих, ты чего? Вставай!»
«Опять без меня на́узы плёл? Миш, нельзя себя целиком оставлять, говорил же... Так и кончиться можно. Ну, лежи теперь, отдыхай...»
«Вижу, батькину науку запорол. Только воду баламутишь, а до дна достать — силёнок мало».