Жителей подъезда не закрыли на карантин: к тому времени случаи заболевания исчислялись сотнями. Оцепили район до самой Ксержинки, ввели комендантский час — и всё на этом. Эпидемиологи хватались за головы, а Баламут, сидя за кухонным столом, сказал:
— Это край. Надо что-то делать.
Ведогон смачно выматерился и хлопнул кулаком по столу.
В кои-то веки они были согласны друг с другом. Старый хмырь бабу Зину любил по-своему. Тем платоническим чувством, которому и смерть не помеха.
***
Её зовут Ивой, сокращённо от Иванки. Ещё один знак, деталь пазла, встающая на место. Оказывается, у неё больна подруга.
— И маленький Алёша, её брат. — Ива смотрит прямо перед собой, шагая по бульвару. На расстоянии чуть большем, чем длина протянутой руки. Надеется в любой момент убежать. Дичится. Сомневается. Любопытная. — Врачи говорят, пневмония. Новый грипп. Но это неправда, так? От гриппа не забывают друзей!
Баламут, стараясь не тратить попусту слова, объясняет, что забыл себя. А она — вернула ему память. Говорить больно: язык кажется распухшим, в глотке расцветают язвы, как при ангине. Память вернулась, но симптомы никуда не исчезли.
Ива смотрит неверяще.
— Вы очень странный. За дурочку меня принимаете? Или сами бредите? Давайте хоть в ближайшую аптеку заскочу, куплю вам «Парацетамол».
Он невнятно отказывается, мол, дома есть — только дойти... Там Ведогон всё объяснит. У самого нет сил рассказывать о ксержинской нечисти, вещунах и болотниках.
— Но так не бывает! — Она не выдерживает. — Я же не колдунья, чтобы исцелять, и скрипка у меня самая обычная, старая, от деда досталась...
Видя, как трудно ему участвовать в разговоре, Ива щебечет о том, что сама не городская: приехала в прошлом июле из Соснавы, деревеньки в двадцати километрах от Ксержина, — поступать в Академию имени Эрбена. Не поступила.
Теперь уже Баламут бросает неверящий взгляд исподлобья.
— Они там глухие? Профессоры твои, академики...
В другое время рассмеялся бы, а сейчас сил не хватает. Девчонка-то не из простых, хоть и кажется наивной. Чистой, как стёклышко.
— Нет, я просто... пропустила экзамен. По личным причинам! — отсекает она. — Только деду соврала, — зачем-то признаётся, опуская глаза.
Впрочем, незнакомцам всегда легче говорить о сокровенном. О вине, тревоге, страхах. Дед, значит, думает, что внучка на бюджете учится, а не в переходе играет. Занятная история.
— Нам сюда, — хрипло произносит Баламут, сворачивая в арку.
Ива замирает под козырьком подъезда.
— Скажите честно, кто вы. — Смотрит голубыми, как дымчатый агат, глазами. Тон убийственно серьёзный. — И поклянитесь памятью, что не навредите мне.
Баламут называет своё имя и распахивает железную створку. Назойливый звук домофона вгрызается в мозг новым спазмом. Ему нужен голос Ивы. Нужна её музыка. Иначе он проиграет, едва начав партию.
— Клянусь.
***
Он и сам был музыкантом.
В середине нулевых, после окончания школы, записал две пластинки в жанре драм-н-бейса, но его брейкбиты ожидаемо не принесли денег. Зато принесли знакомства, и следующие пять лет Баламут играл индастриал-метал в группе King Rat. Короли андеграунда — так о них писали в новостных колонках. Около сотни концертов отыграли в Ксержине, ездили в столицу и другие города, выпустили три альбома и один сингл, который должен был стать перекидным мостом к новому звучанию, но — не стал.
После многих экспериментов — не только музыкальных — группа распалась. На память осталась мишура: нарисованные вручную афиши в ящике стола, бас-гитара и футболки с принтом — яростная крыса в королевском венце, перекусывающая барабанные палочки. Баламут лично приложил к логотипу руку.
С парой ребят он держал связь до сих пор. Встречались по праздникам в рок-баре «Цеппелин», пропускали по пинте. Валет и Лютый купили небольшую студию, Баламут несколько раз помогал им со сведением. В остальное время был фрилансером: писал треки на заказ — в основном для игр и авторского кино.
Про Графа старались лишний раз не вспоминать. Хотя Баламут каждый год ездил на могилу в конце сентября. «Ты меня сильно подвёл, Миха…»