Он многих подводил. Тем, что не сумел спасти вовремя. Зачаток дара, доставшийся от отца, был всё равно что рудимент — фальшивка, изо всех сил пытавшаяся стать подлинником.
***
— Едрить твою в душу! — Ведогон всплёскивает руками. Из-за двери спальни доносится «...пусть это будет дьявольским зноем, зноем, сжигающим всё». — Неужели девку привёл? Первый раз за последние... сколько там? Год? Два? — Что-то в лице Баламута заставляет покойника заткнуться. — Кхм. Проходите, барышня.
— Спасибо. — Ива прилипает лопатками к стене и, кажется, забывает дышать: футляр прижат к груди, словно рыцарский щит.
— Не бойся, — говорит Баламут. — Он у нас шутник. Туфли у порога оставь.
Он скидывает куртку и обращается уже к старику:
— Во-первых, не девка, а Ива. Во-вторых, она меня спасла, так что прояви уважение. Ива, это Ведогон, — представляет он. Пошатываясь, хватается за дверной косяк. — В-третьих, сделай музыку тише или выключи к чертям.
Голос Ивы — единственное, что он хочет слышать. Но девчонка молчит, во все глаза разглядывая безногого покойника на тележке. Всё понятно, зрелище не из приятных. Труп, конечно, не разлагается и не выглядит как истлевший скелет, но цвет лица у него, мягко говоря, нездоровый.
— Что ж, барышня, — он изображает подобострастного лакея и отъезжает в сторону, закрывая дверь в спальню, откуда гремят гитарные риффы, — милости прошу... Сейчас чаёк поставлю.
Он подталкивает Баламута в спину.
— А тебе, видать, чего покрепче заварить? Кто так приложил-то, болезного? Будто с вертухи в щи, только па́губой. Выкладывай.
— Всё по порядку, — хрипит Баламут.
От осознания, что добрался домой, и без того ватное тело расслабляется: хочется добрести до кровати, упасть и не шевелиться. Вместо этого Баламут оборачивается к Иве:
— Поставь футляр. Никуда твоя скрипка не денется. Никто тебя не тронет. Я клятву дал. Ведогон — помощник, он не обидит.
— Ну спасибо, добренький хозяин! — крякает покойник из кухни. — В настой от лихорадки тебе сенну сыпану, будешь знать!
— Шутит так, — одними губами произносит Баламут. Протягивает руку, но на сей раз не касается тонкого запястья. — Идём.
Она неловко разувается и заправляет за ухо выпавшую прядь. Все её движения, птичьи повадки, наклон головы — красноречивее слов.
— Если вы колдун... — Ива морщится, пробуя слово на вкус, — или как правильно сказать?
— Вещун.
Болотник он.
— Почему себя не вылечите? — заканчивает она вопрос. — И других.
Баламут выдыхает сквозь зубы. Внутренности скручивает от боли, пот выступает на висках.
Иве предстоит многое узнать. И прежде всего то, что она из рода сиринов.
***
Он пьёт обжигающее варево неспешно, по глотку, с трудом подавляя тошноту. Если раньше под кожей тлели сухие угли, то сейчас по жилам несётся жидкая лава. Клин клином вышибают, так? Ведогон в этом спец. Не рецепты у него, а сокровища: перед тем как выздороветь, жить расхочешь трижды — как в сказке. Сначала мёртвая вода, затем живая.
Сам покойник хорохорится: борода торчком, глаза пылают энтузиазмом — даже подёрнутый бельмом левый. В кои-то веки нашёл благодарную собеседницу! Вернее, слушательницу: Ива задумчиво прихлёбывает чай — обычный, с ромашкой и мятой — и глядит не на старика, расписывающего прелести договора и посмертия, а на него, Баламута. Так внимательно, что от взгляда становится ещё жарче, хотя казалось бы...
Утирая пот полотенцем, он откидывается назад, затылком прижимаясь к холодной стене. Дышит размеренно и глубоко, пережидая приступ дурноты.
Ведогон меж тем рассказывает про свой «переезд» в квартиру на Речном бульваре. Про сделку опускает подробности, уже хорошо. Баламут помнит, как тащил его на себе с кладбища — в мешке, завязанном наглухо. Шестнадцатилетнему пацану, оставшемуся сиротой, та ночь показалась бесконечной: врезалась в память клеймом.
— Вы, значит, лет двадцать уже… — Ива подыскивает слова.
— Живём душа в душу? Почитай что так. Фарфоровую свадебку можно праздновать, — усмехается старый хрыч.
— Нет, я про ваше... состояние. — Ива даже не улыбается, продолжает смотреть пристально и сосредоточенно, словно вбирая в себя не только цвета и запахи, но кухню целиком — до каждого миллиметра скатерти, до частых ударов сердца Баламута.