— А, это, — Ведогон отмахивается, — не худшее, что может случиться, поверь.
Утешил девчонку, молодец.
Спохватившись, он начинает рассказывать про бабу Зину. Ива делится историей про подругу Анюту и её младшего брата Алёшку. В словах звенит неподдельная тревога.
В её голосе — чистейшем источнике — скрывается гораздо большее.
Баламут с покойником обмениваются взглядами. Старик едва заметно кивает.
— Ну что, попустило?
— Не совсем, — он разлепляет спёкшиеся губы.
— Ты уж напрягись. Тут всем интересно, куда «компас» привёл.
Баламут отрывисто, без подробностей говорит про Луизу. Про ошибку, которую сам же допустил.
— Не ведьма, значит, — подытоживает Ведогон, — и не в одиночку устроила нам засуху, наградив язвой, «коростою и чесоткою, от которых мы не возможем исцелиться» [1]. В старину таких трясавок ветром носило.
— Думаешь, стихийник?
— Тут думать нечего, эта пыльная зараза слишком сильна, в руки не дастся, если только... — Он недвусмысленно косит глазом на Иву.
— Что? — Она, встрепенувшись, отставляет чашку. Перестаёт качаться на краю табуретки, как птичка на насесте. — Я могу чем-то помочь? Раз не заразилась, это что-то вроде... иммунитета, да?
— Угум. Как с гуся вода течёт, так и порча не пристанет к сирин.
— Не гони коней, — осаживает Баламут. — Надо подумать. До завтра.
— Что-то ты побелел, хозяин. Видать, травки подействовали. — И не понять, чего больше в голосе: то ли гордости за варево, то ли злорадства.
На смену жару приходит холод, будто из ушата водой окатывают. Баламут, держась за стену, спешит прочь из кухни. Ива провожает его сочувственным взглядом.
— Ничего, — покойник кладёт костлявую ладонь на девичью руку в утешающем жесте, — заразе выйти надо. Там и посмотрим.
***
— Спой ещё что-нибудь, — просит он, прочищая горло.
Ночь давно пришла, и в комнате разлита тишина — густая, душная. Ему снова хочется встать под водопад, окунуться в звонкие струны...
Баламут вытягивается на диване во весь рост. Ива сидит в изголовье кровати, поджав под себя ноги и обнимая подушку. Она поддалась на уговоры Ведогона: провожать в темноте её некому. Баламут и сотни шагов не пройдёт. Тело, истерзанное лихорадкой, кажется пустым и лёгким, как воздушный шар. До завтра ему требуется отдых.
Завтра будет новый день — и новая попытка отыскать корень всех проблем.
— Я не знаю, что именно. — Она теребит край наволочки. Видно, хочет расспросить его о многом. И вместе с тем желает помочь, а значит, должна говорить сама. — Про деда ты уже знаешь. Мамы нет, а отец… Я его никогда не видела. Вроде за границей живёт. Не позвонил ни разу, не написал. Странно понимать, что мы другим не нужны… Ой, — спохватывается, — давай лучше сказку. Я много из детства помню. Или колыбельную!
В другое время он бы рассмеялся — сама ситуация достойна постановки в театре. Но сейчас только согласно кивает. Где-то в глубине души Баламут рад и благодарен. За то, что Ива доверилась ему, хоть это и было непросто. Говорят, вещуны своих людей костьми чуют — всем существом. Протягивают нити и вяжут судьбы в узлы — иногда осознанно, иногда нет.
— Мама мне пела про маленькую иву, когда я не хотела засыпать. Я была очень беспокойным ребёнком: видела кошмары, одно время ходила во сне... — Она замолкает. Сидит, слегка покачиваясь: бледный силуэт на фоне черноты.
Тишина захлёстывает и вгрызается в тело. Баламут сжимает зубы, но не торопит.
— Ты сможешь победить?
По-детски наивный вопрос из разряда «почему небо синее?» ставит его в тупик. Легче объяснить пятилетке теорию оптического диапазона, чем человеку, впервые столкнувшемуся с чуждой реальностью, — природу стихийных духов. Некоторые из них вызывают катаклизмы гораздо большего масштаба, чем ветряная язва в отдельно взятом городе.
— Не знаю. — Он закрывает глаза.
— Спасибо.
— За то, что впутал тебя в это?
По-хорошему, Баламуту следует благодарить девчонку: без неё бы сгинул, не вспомнив собственного имени.
— За честность.