Откуда он здесь снова взялся? Записка из прошлого лета, где ему незнакомка с фестиваля назначила свидание. Он пристально рассматривает неаккуратную бумажку со всех сторон, всматривается, хочет найти подвох, но не находит. Вадиму отчётливо помнится, что он его выбрасывал за ненадобностью времени. Чётко вспомнить всё-таки не может – вероятно, он просто хотел его выбросить. Снова смотрит на полку, пытаясь восстановить в памяти ближайшие дни. Был ли листик здесь всё это время или нет? Впрочем, какая разница – был он или не был.
С такими мыслями устраивается обратно на мягкий диван, держит перед собой документы, а поверх лежит загадочно записка. Может её Михалыч подбросил? О таком бреде даже думать стыдно. С какой целью и зачем солидному дядьке заниматься ерундой? И где он её смог взять, если предположить, что Вадим выбросил листок в мусорное ведро и вынес на помойку. Тогда Сергей Михалыч выследил его около помойки, дождался, когда он уйдёт и, предварительно покопавшись в мусоре, нашёл записку, а уж потом принёс её вместе с документами обратно к Вадику. Ужасный бред! От которого Вадик откидывается на подушку дивана головой и начинает сам над собой смеяться. Отбросив листик в сторону, приступает к изучению документов. За этим нудным занятием медленно погружается в дремоту и засыпает.
Следующий раз записка попала в поле его зрения, когда Вадим собирал вещи в больницу. Никто из его домочадцев так и не соизволил поинтересоваться его здоровьем. Неожиданно для себя, Вадим чувствовал сильное волнение и чтоб не травмировать себя лишним со стороны, не стал сообщать, что ложится на операцию. Он боялся операции. В голову лезли неприятные мысли. Вадим мысленно искал вокруг себя что-то, что могло бы указывать на удачный исход. Походило всё это на детскую игру.
Он поставил не до конца собранную сумку на диван. Стал закидывать в неё необходимую мелочь: наушники, плеер, зарядки, планшет и ещё, и ещё и наконец, наткнулся на листик той самой записки. Взял его в руки, внимательно вчитался в содержимое и для себя решил, если с операцией всё будет хорошо – пойдёт на это свидание, пусть даже спустя год. Аккуратно пристроил листочек на видное место, затем бросил в сумку личные необходимые документы и закрыл молнию. Завтра он отправлялся в больницу – и сейчас пытался радоваться только мыслями о встрече с симпатичными медсёстрами потому, что остальное пугало и напрягало.
Белые стены, голубоватые жалюзи скрывали огромные белоснежные стеклопакеты. Отдельная палата Вадима из угла поблёскивала глянцевым кафелем и хромом смесителя. Он опустил сумку на аккуратненький кожаный диванчик, а сам сел на высокую больничную кровать. В этой палате он был единственный пациент, он тяжело вздохнул. В одиночестве болеть было ужасно.
К нему приставили отличную медсестру с опытом работы, возраста его мамы. Первый день прошёл более, чем ничего особого. На второй день от больничной тоски Вадик стал изнывать. В поисках приятных моментов, он слонялся по отделению, потом спустился на первый этаж, где сновало много посетителей, располагалось кафе, пара магазинчиков и можно было купить, что почитать.
За столиками в кафе он присмотрел себе молоденьких студенток мединститута. Молодой крепкий пациент с травматологии пришёлся им по душе. Они же его познакомили с интернами и потом, в сестринской, Вадик долго играл с ними в нарды. Хватился его дежурный врач на отделении, закончилось замечанием и вызовом профессора. Сердитое лицо лечащего врача со сдвинутыми бровями на переносице отчитало его за нарушение режима и Вадим, чувствуя за собой вину, уединился в палате с планшетом. На следующий, третий день, утром проснулся с ознобом, так к обеду у него поднялась температура. Болела голова, он лежал ей на плоской подушке, а профессор со специалистами стояли вокруг кровати и совещались, что теперь с ним делать. Операцию отложили, а ещё через день, когда температура не упала, профессор вызвонил Андрея, а он уже приехал вместе с родителями.
Для них оказалось новостью, что Вадик лёг на операцию. Мама причитала о том, что они даже не догадываются, что происходит с их ребёнком, но дальше вздохов дело не дошло. Отец сдержанно смотрел на сына. Вадику казалось, без каких-либо комментариев, он его поступок одобрил.