О внутреннем состоянии, морали, сигаретах, экстази и «третьем» человеке
Леонид Степанович Иващенко вернулся к себе в кабинет без десяти семь. Рабочий день был давно окончен, но роившиеся в голове мысли отказывались брать это обстоятельство к сведению. Невыносимо ныло в висках. Не помогла расслабиться и таблетка аспирина. Мужчина уселся в глубокое кресло и закрыл глаза. Ему было сорок шесть, но выглядел он старше своих лет, особенно сейчас – с двухдневной щетиной, осунувшимися щеками и глубокой складкой между бровями. Густые седые волосы, аккуратно зачесанные назад, поджатые тонкие губы и волевой подбородок. Он был среднего роста, коренастый, плечистый, а под синей рубашкой вырисовывался небольшой пивной живот. Отделяло его от характеристики обычного русского мужика одно – голубые, почти прозрачные глаза, густо обрамлённые ресницами. В них невозможно было разглядеть ни одной эмоции. Ни злости, ни радости, ни страха… Несмотря на настроение этого мужчины, на перемены в его внутреннем состоянии, глаза были всегда спокойные, пустые, абсолютно непроницаемые. Одни сослуживцы уважали его, другие побаивались, третьи предпочитали держаться в стороне, – не горели желанием пересекаться с ним ни по делу, ни лично. Он слыл человеком строгих правил, предпочитающим дело слову. Друзей у него в рабочих «застенках» не было, не считая криминалиста Чижова Михаила Викторовича, такого же, как и он сам, «единоличника». Хотя дружбой назвать их отношения было сложно. Скорее всего, между ними было полное взаимопонимание. Oни уважали личное пространство друг друга. В отделении почти все считали Чижовa человеком «со странностями», так как он жил один, не считая собаки и белой лабораторной крысы, большую часть своего времени пропадал на работе, был неразговорчив и не слишком опрятен.
Леонид Степанович нагнулся к тумбочке, открыл дверцу и извлёк бутылку крымского коньяка и пластиковый стаканчик. Наполнил ёмкость до половины и поднёс к губам. Резкий запах спирта ударил в нос. «Палёный, – подумал про себя следователь. – Ясный перец, а что сейчас не палёное? Довели страну до спиртового изрыгания… Одни варят пойло, другие штампуют липовые этикетки, третьи продают из-под полы, а четвёртые это пойло покупают и травятся им, наперёд зная, что оно липовое. Круговая порука, мать вашу». Он взял бутылку и стакан, встал, подошёл к умывальнику и вылил туда содержимое ёмкостей. Комнату заполнил едкий запах спирта. Этот коньяк вчера ему принесла вместе с коробкой конфет одна мамаша, со слезами умолявшая освободить сына из кутузки. Сколько он ей ни объяснял, что она зря беспокоится, проспится её чадо и вернётся в семью, что не нужны никакие подарки, втолковать ей этого так и не смог. Была обычная пьяная драка, пацан ее – несовершеннолетний, дерзкий, судя по всему, обкуренный. «Да, обычная…, – думал Леонид Степанович, наблюдая, как вытекает и пузырится коричневая жидкость, – за неделю пятая обычная стычка. Малолетки борзеют, спиваются, колются… А мамаши за них просят… Да, он не такой, он хороший, он ласковый мальчик… А кто тогда плохой? Что со страной сволочи сделали… То ли ещё будет… А будет – без сомнений…И я приложу к этому свою руку, никуда не денусь… Не дадут спокойно дожить до пенсии…». Мужчина подошёл к окну. Через высокие тополя пробивались вечерние лучи солнца. Тротуар и небольшой дворик были усеяны жёлто-красной листвой. На улице почти никого не было. Лишь одинокая собака с торчащей шерстью красно-рыжего оттенка лежала возле лавочки и лениво чесала лапой за ухом. «Вообще, что происходит? – мысли не оставляли его голову в покое. – Наркотики, бухло – это можно понять, но откуда такая повальная агрессия? Вся эта возня с малолетками. Откуда? Зачем? Не могли они сами собой организоваться! Одновременно, повсюду… Упрямые, жестокие, наглые. Суки, слово не вытянешь! Ни наказать, ни посадить… Ни наказать, ни посадить…Ни наказать, ни посадить…». Последняя фраза, как назойливая муха, жужжала в мозгах. Он задёрнул шторы. Столб пыли тут же взлетел в воздух и заиграл в тонком промежутке света между гардинами. Защекотало в носу. Устроившись на старом, пролежанном диване, следователь развернул свежую газету: «У нас не должно быть зон, закрытых для критики. Народу нужна вся правда. Нам, как никогда, нужно сейчас побольше света, чтобы партия и народ знали всё, чтобы у нас не было тёмных углов, где бы опять завелась плесень», – пробежал он глазами недавнее заявление Горбачёва и криво улыбнулся. «Кому – «нам»? У кого – «у нас»? Партия и народ должны знать всё! Партии и не знать! И что это – «всё»?» Следователь быстро прочел всю статью, скомкал газету и бросил на пол. Опрокинул голову назад и прикрыл глаза рукой. Он пытался расслабиться, представить что-то приятное, далекое от страшной действительности, но у него не получалось. Перед глазами то и дело возникал образ Меченого, недавние лица задержанных, плачущая женщина. Мелькали утопически-слащавые заголовки журналов и газет, прыгали буквы, кружились слова. Он не мог понять, как такое может быть: две страницы печатного текста, а вспомнить нечего. Вот уже три года он, человек образованный, с немалым жизненным опытом, наблюдает за странным, можно сказать, магическим феноменом. Горбачёв вещает с трибун и экранов какую-то абракадабру – и все, как сумасшедшие, восхищаются и цитируют. Неужели словесный понос заразен? Полюбившийся народу «процесс пошёл» просто взрывает мозг! Какой процесс?! Куда пошёл?! Куда этот человек со своими прогрессивными идеями, сформулированными в длинные пространные тирады, может их привести? Это уже не Петровское окно в Европу. Тут попахивает «дверью на Запад». Только выйдя раз, обратно не вернёшься. И самое невероятное – народу нравится этот балаган. Опьянённый свободой слова и морали, он пустился во все тяжкие. Страшно подумать – проституция совершенно спокойно воспринимается как работа ради больших денег. Это уже не стыдно, а скорее престижно, круто. Рубит такая тёлка капусту, сытая и равнодушная. Зачем ей думать о морали? Какого лешего учиться, грызть гранит науки, недоедать, недосыпать, если можно легко «заработать», отобрать, украсть, присвоить? Как-то свободу слова неправильно растолковали. Свобода – значит, нет ограничений. А как же закон? Ни одно государство не может существовать без него. Но ведь закон – это и есть система ограничений. Как же быть?! Получается, что можно безнаказанно обхаять и закон, и лиц, его представляющих, – и тебе ничего за это не будет? Что тогда делать законодательству и его служителям? Как себя вести? Чем защищаться? На кой нужна такая демократия?... Демократия должна победить! Кого и зачем? Что мы знаем о демократии, чтобы довериться ей? Если оглянуться на сто-двести лет назад, то ясно видно, что общественный строй к качеству жизни не имеет никакого отношения. Будь то коммунизм, социализм, демократия – в стране всегда будут бедные и богатые. На тех, кто при власти, вся эта политическая фигня не распространяется. Это выдумки политологов, правительства и богатых сволочей, которые правят миром. Горбатый взял на себя миссию спасителя от застоя. Хотя, слушая его, умный человек сразу заметит, что «вождь» живёт в мире своих иллюзий и выстраивает свои действия согласно им, а не объективно существующей реальности. Как новоявленный Моисей, он ведёт страну на поиски счастливой жизни. А что, если он не Моисей, a Сусанин Ванька? Что-то очень витиеваты его речи. И дорога, по его словам, будет короткой и безболезненной. Не бывает такого, Миша, не бывает! В народе даже анекдот появился: «Мы будем жить хорошо, но недолго». Леонид Степанович грустно улыбнулся. Весь последний год он жил с каким-то странным ощущением тревоги. Его новое душевное состояние подкреплялось чувством вины перед женой, с каждым днём становившимся всё ощутимее. Не хотелось идти домой, подыгрывать хлопочущей супруге в спектакле под названием «Идеальная семья». Он не понимал, как ей удавалось абстрагироваться от его измен, а самое главное, от нелюбви к ней. Наоборот, казалось, что эта ситуация её забавляет. Она как будто мстила ему кротостью, пониманием и молчаливым прощением. Прощала раньше, простила сейчас и будет прощать столько, сколько понадобится. Было ясно – просто так она его не отпустит. Нет, он любил её тоже, но не так, как она того заслуживала. Он видел и ценил в ней мать, хозяйку, но как женщина она давно ему была не интересна. Сначала мужчина пытался ориентировать себя на семейные ценности. Но мужская природа взяла своё. Он встретил другую женщину и ушел в новые отношения с головой. Надежда Владимировна, мать Луки, была для него отдушиной, громоотводом от той тревоги, которая поселилась в душе. Может, благодаря той самой свободе пересуды и сплетни вокруг их треугольника были настолько колоритно-пикантными, что ему самому бывало ужасно стыдно. Но время шло, история приелась, исчерпала себя. И о ней забыли. Если бы такое случилось десять лет назад, ему бы «его любовь» обошлась увольнением с работы, а то и лишением партбилета. Но теперь – свобода! Ему ли на неё обижаться? А он сидит в затхлом кабинете и сопли жуёт. Ему бы Горбачёву спасибо сказать, а он что-то выискивает, анализирует, придирается. Всё от того, что Леонид Степанович воспитыв