— Великие боги, как это все не ко времени! Сегодня разговор с ахейцами был, можно сказать, спокойным. И они так не напирали, и наши горлопаны поутихли. Калликратид так вообще ни слова не проронил.
Леотихид усмехнулся — он кое-что знал о причинах внезапно пробудившейся лояльности наварха.
— И вот на тебе — Эврипонтиды устраивают погром прямо на городской площади! — Агесилай расходился все больше. — Отец бы этого так не оставил. Приказал бы номаргам взять Пирра и самых активных его сторонников — и в подземелье. На годик-другой. А там, глядишь, объявил бы, что заключенных крысы съели, буквально за день до того, как он решил их отпустить.
— Да, родитель был крут к бунтовщикам, — охотно подтвердил Леотихид. Он всегда подчеркивал, что считает родным отцом Агида. Малейшее упоминание о настоящем отце, Алкивиаде, ввергало его в состояние бешенства.
— Как жаль, что я не могу так поступить! — Агесилай наклонился, уронил большие руки на бедра. — Ситуация в городе взрывоопасная. Попробуй сейчас, схвати Эврипонтида. Назавтра полгорода придет, чтобы поджечь дворец.
Леотихид скривился, но возразить было нечего. Сегодня ему пришлось испытать настроение граждан на своей шкуре.
— Но и простить, сделать вид, будто ничего не произошло, невозможно, — продолжал размышлять вслух молодой царь. — Дело даже не в том, что Эврипонтиды совершенно обнаглеют, почувствовав безнаказанность. Оно бы и к лучшему: возможно, застланный самомнением рассудок толкнул бы их на более серьезный проступок. На такой, что показался бы диким даже в глазах толпы. Тогда можно было бы спокойно их наказать — и Пирра, и его сообщников. Но — проклятье и проклятье! — все это происходит на глазах ахейской делегации. Более того — на глазах римлянина и македонца. Уже к вечеру станет общеизвестно и обрастет кучей самых нелепых преувеличений, как Пирр, сын изгнанного царя, проучил Агиадов. Не только отнял у них отцовский особняк, но еще и под зад надавал…
Установленные вдоль стен бюсты прославленных царей и полководцев Спарты снисходительно слушали разговор, притворяясь, что тема им совершенно безразлична.
— Брат!!! — возмущенно воскликнул Леотихид, в ярости ударив кулаком о стену.
— Да-да, так и скажут! — голос царя завибрировал. — И подумают господа ахейцы, и господин римлянин, и господин македонец: а Агиады-то, того, совсем дохлые — им в лицо плюют, а они утираются. И с какой стати мы тут с ними переговоры ведем, с этими сопляками?
Леотихид зарычал, на полклинка вытянул меч из ножен и с треском вогнал его обратно. На щеках младшего Агиада вспыхнули алые пятна.
— Поэтому что-то предпринять придется, — со вздохом подвел черту Агесилай. Гнев уже оставил его, голос звучал ровно и спокойно. — Думаю, наилучшим решением будет выслать Пирра из города, причем немедленно. Я уже все обдумал, и нашел ему превосходный пост — начальником гарнизона в Сиду, на оконечности мыса Малея. Оттуда он, если хорошо постарается, может докричаться до отца, прогуливающегося по берегу Крита. Здоровая гарнизонная жизнь, свежий воздух моря, целый лох гоплитов в подчинении — о таком начале карьеры может мечтать каждый молодой аристократ. Даже сын царя.
Реакция Леотихида была для царя совершенно неожиданной. Сделав три шага к брату, он схватил его за руку и выдохнул, блестя глазами:
— Не делай этого, брат. Умоляю тебя!
— Ты что, Лео, нездоров? Наверное, утром крепко по голове съездили? — изумленно спросил Агесилай, отнимая руку. Он поглядел на брата с некоторым состраданием.
— Прошу тебя, Агесилай, послушай! — голос Леотихида сорвался на шепот, он подозрительно оглянулся. — Оставь все, как есть, или прими другое решение, но пусть Пирр останется в городе. Заклинаю!
— Да в чем дело, разрази тебя гром? — вскричал Агесилай, вскакивая с трона. — Что все это значит? Опять какие-то интриги? Выкладывай все, мерзавец!
— Да, расскажи нам. Расскажи все! — раздался сзади высокий и сильный голос.
Братья, не ожидавшие, что их слушают, разом обернулись.
— Мать! — ахнули они разом.
Действительно, у маленькой задней двери, почти калитки, ведущей на тайную лестницу, стояла Тимоклея. Вдовствующая царица была одета в теплый красно-белый гиматий, подпоясанный, по эллинскому обычаю, под самой грудью. Капюшон гиматия был наброшен на черные, без малейшего проблеска седины, волосы царицы, уложенные в высокую затейливую прическу.
— Твой брат и царь отдал тебе приказ, сынок, — глаза Тимоклеи смотрели пронзающе и как бы издалека.
Леотихид молчал, стиснув челюсти.
— Лео! — рявкнул царь, сдвигая брови. Тимоклея коротко взглянула на него, и грозный муж, впоследствии уважительно прозванный своими солдатами Хромым Аресом, послушно осел на трон.
Мать подошла к младшему сыну, положила легкую руку ему на плечо, посмотрела в глаза, слегка улыбнулась.
— Упрямец, маленький упрямец. Почему ты не хочешь рассказать нам? Или не доверяешь родной крови? Но на кого ты можешь положиться увереннее, нежели на тех, кто любит тебя всей душой? Мы хотим знать правду, а потом вместе решим, как наиболее выгодно ее использовать.
Леотихид хмыкнул, затем усмехнулся, поднял глаза.
— Будь по-вашему. Но обещай мне, мать, что с такой же убедительностью поможешь мне справиться с упрямством твоего старшего сына. Вон того, что сидит на троне, прикидываясь царем.
— Поговори мне… — рыкнул Агесилай, но Тимоклея торжественно подняла руку:
— Клянусь Афиной Булайей.
Усадив мать на обтянутый бархатом и золотым шнуром мягкий диван — подарок критского царя, — Леотихид устроился на скамье напротив и начал говорить. Со всеми подробностями и отступлениями рассказ занял около полутора часов. К его окончанию последние багровые лучи солнца едва проникали в узкие окна, и простор большого приемного зала погрузился в густой сумрак. Игра теней заставила бюсты великих скинуть маски равнодушия, теперь они, казалось, выслушивали тайны потомков, хмурясь каменными лицами.
После того, как Леотихид закончил, с минуту стояла тишина. Мать и сын переваривали услышанное. Элименарх опасался новой вспышки гнева со стороны брата, все признаки ее приближения были налицо.
Первой тишину нарушила Тимоклея.
— Почему ты не рассказал нам об этом раньше, сынок? — в голосе матери слышался мягкий укор.
— Я опасался, что Агесилай… что он даст волю своим принципам.
— И правильно думал, — в глазах царя был туман, на челе отражалась напряженная работа мысли. Он поднялся с трона — медленно и зловеще. — Клянусь щитом Арея, лучше тебе было молчать. Теперь… у меня нет другого выбора, кроме как…
— …хорошенько все обдумать, — закончила Тимоклея.
— Я — царь Лакедемона, я представляю закон, — тихо, но твердо произнес Агесилай. — Заговорщики должны быть преданы суду. Если я сам не исполню закона, как могу требовать этого от остальных?
— Ну вот, я так и думал, — Леотихид умоляюще посмотрел на мать.
— А ты, — повернулся царь к брату, — которого я поставил почти вровень с собой, дал должность, доход, уважение в полисе… ты оплевал все это самым подлым и неблагодарным образом, скрыв от меня этот заговор. Не ожидал я от тебя такого… Измена — вот слово, которое так и просится на язык!
— Что-о? — кровь отхлынула от лица младшего Агиада, он угрожающе шагнул вперед. Потемнев глазами, Агесилай сделал движение ему навстречу. Будучи ниже младшего брата на целую ладонь, он умудрялся смотреть на него сверху вниз.
— Агесилай, во имя богов! — вскричала и мать, хватая старшего сына за руку. В конфликтах между сыновьями она всегда инстинктивно принимала сторону младшего. — Ты несправедлив! Леотихид вовсе не хотел…
Перед матерью молодой царь никогда не мог быть непреклонным.
— Только сейчас я все правильно понял, — угрюмо бросил он, отворачиваясь. — Хотя видел, что змееныш чего-то темнит, но даже представить не мог, что он начнет интриговать у меня за спиной. Как будто мало мне козней эфоров, ахейцев, римлян, Эврипонтидов…
— Сын мой, прошу тебя, будь мудрее. Не время ссориться из-за таких пустяков, — сказала Тимоклея с укоризной. — Нам следует сплотиться, как волокнам каната, и выдержать бурю.