— Не каркай.
— Тьфу, тьфу, тьфу, — трижды сплюнул через плечо Полиад. — Этих… клоунов, что — кончать?
— Нет, — Леотихид по привычке задумчиво почесал пальцем бровь. — Допросишь, потом отправишь в подвал, к первому. Похоже, сегодня мы соберем целую коллекцию шпионов доброго эфора Анталкида.
— Понял, — кивнул лохаг. — Можно выполнять?
— Иди, времени осталось в обрез, — Леотихид бросил взгляд на стоявшую в продомосе дворца старую клепсидру. — Боги, два с половиной часа до полудня!
— Успеем, — уверенно проговорил Полиад.
— Ступай сейчас же. Я буду на площади перед храмом Диониса, отправляюсь туда немедленно. Когда перехватишь ряженых, сообщишь.
Когда белый плащ Полиада, последний раз мелькнув среди колонн, исчез из виду, элименарх, прошептав: «Представление начинается», направился к выходу из дворца. На ступенях его ожидала свита, около полусотни человек: клиенты, товарищи по агеле, «белые плащи». И Арсиона.
— Заждались, уважаемые? — закричал Леотихид, перекрывая гомон их приветствий и восклицаний. — На праздник! Мы идем на праздник!
Праздничная толпа наполовину заполнила площадь Хоров у большого храма Диониса. Все — и граждане, и перийоки — были одеты в белые одежды, увенчаны венками и виноградными гроздьями и находились в приподнятом настроении. Мужья привели с собой жен, те прихватили детей и приближенных рабов, притащились, опираясь на палки, высохшие старики, в другое время не покидающие до ма. Повсюду шныряли, разнюхивая, что можно стянуть, вездесущие сыновья граждан из агелы, отпущенные из стен школы по случаю праздника, и ничем неотличимые их собратья из уличных мальчишек — дети неполноправных спартанцев, не имевшие права обучаться в государственной военной школе. Свое возмущение подобной несправедливостью голодранцы вымещали с помощью кулаков и щенячьей злобы, подлавливая учеников агелы на задворках домов и в глухих закоулках. Причем старались нападать так, чтобы соотношение было примерно три к одному, иначе возникала вероятность не справиться. Летели брызги крови и зубы, клочья одежды и обдираемая мальчишескими телами штукатурка. Юные дорийцы вымещали друг на друге бурлившую в крови агрессивность, что была получена в наследство от воинственных предков.
Более старшие отроки, уже выжившие из этих младенческих баталий, собирались группами, готовясь принять участие в обязательном для любого из спартанских праздников состязания в воинских дисциплинах: беге, метании копья, панкратионе и гопломахии. Держались они независимо, разговаривали нарочито грубо и небрежно, обсуждали и осмеивали — меж собой — будущих противников. И в то же время не могли удержаться от косых любопытных взглядов в сторону этих самых противников, зачастую толкавшихся неподалеку.
Точно так же особняком держались девушки из обеспеченных семей. Одетые в праздничные, высоко подпоясанные двойные и тройные хитоны, нацепившие свои скромные бусы и сережки, девицы готовились к торжественному хороводу, вплетая друг другу в волосы ленты и виноградную лозу.
Только что закончилось состязание хоров, и царь Агесилай, сидевший на утопавшем в гроздьях троне, с шутками и необходимыми обрядами начал награждать победителей. По правую руку молодого скипетродержца сидели почетные гости: римский сенатор Марк Фульвий Нобилиор и македонский вельможа Лисистрат, слева восседала прямая, как копье, царица Тимоклея, за спинкой царского трона неподвижно стояли Эврилеонт и Иамид, гиппагреты-лохаги Трехсот, как и положено, с обнаженными мечами в руках. На пестрых половиках, постеленных прямо на землю, близ трона стояли остальные иноземцы и спартанская знать. Все остальное пространство широким кольцом обступила народная масса. Простые граждане не стеснялись бурными криками поддерживать или, наоборот, оспаривать решения царя и эфоров в отношении принимавшего награду хора. Оживление толпы поддерживали переодетые сатирами продавцы вина, которые, несмотря на ранний час, уже появились на площади со своими весело булькающими бурдюками. В полной мере их время наступит вечером, после захода солнца, когда празднество перерастет в истовое гульбище с вакхическими плясками, молодецкими забавами, неумеренными возлияниями вокруг огромных костров и кипучим развратом в ближайших кустах и рощах.
Один из тружеников винного меха проворно пробирался сквозь праздничную толпу, стараясь не упустить из виду высокого молодого человека, по виду — иноземца, откровенно разглядывавшего молоденьких девушек, во множестве явившихся вместе с матерями на праздник Дионисий. Следуя за этим поклонником юной красоты, сатир успевал громко сыпать шутками и пословицами, но на просьбы горожан плеснуть им «кисленького», неизменно отвечал:
— Нету, мои хорошие! Кончилось вино, осталось только говно. Говно с собой унесу, новый бурдюк принесу.
Эта немудреная шутка имела стабильный успех: женщины фыркали, мужчины хохотали и хлопали мима по плечу, желая ему поторопиться. Но не задерживали, что ему и нужно было. Единственной его задачей в этот день было приблизиться к высокому иноземцу и прошептать ему несколько слов. А потом покинуть площадь, явиться в определенное место и получить свое серебро. Настоящий праздник наступит, когда он принесет своей супруге новое платье, бусы-цепочки дочкам да полную корзину продуктов на всех.
Молодой иноземец, шедший впереди, не торопился, поэтому миму без труда удалось подобраться к нему довольно близко. Вон, чуть дальше, есть просвет, там он поравняется с юношей и выполнит задание, порученное Большим человеком. Уважаемым и могущественным, человеком, с которым нужно дружить. И тогда у старого актера и его домашних всегда найдется чего пожевать… Ну, прибавим шагу…
Трое молодых людей, одетые по-праздничному, как и большинство публики вокруг, выросли на дороге сатира совершенно неожиданно.
— Налей винца, козлоногий! — вскричал один из юношей, тонкий и миловидный. В руке он сжимал тирс, короткий жезл Диониса.
Актер с блаженной улыбкой выдал свою присказку и собирался двигаться дальше, но юноши и не собирались освобождать дорогу.
— Хм, шутник! Нам не нужно вино, сойдет и говно. То есть ты, — блеснув белыми зубами, хмыкнул красавчик. — Хватайте его ребята.
Мим пытался протестовать, но жестокий удар кулаком в живот вышиб из его легких весь воздух. Сильные руки схватили его под мышки, поволокли вперед. Актер, едва перебирая ногами, судорожно хватал ртом воздух, пытаясь восстановить дыхание. Люди с любопытством оглядывались на пробиравшуюся сквозь толпу группу, но тонкий красавчик, разводя руками, приговаривал:
— Тухлятиной поил, сволочь! Вот мы его сейчас в подвал к эфорам!
— И это в день Дионисий! Ну, собака! — качали головой люди и отворачивались.
По лицу старого мима струились слезы.
Мегакл, торговец пирожками, был до чрезвычайности раздражен. Он с самого утра дал маху, устроившись со своим лотком недалеко от главных ворот Персики, гостевого дворца для прибывших в Спарту иноземцев. Расчет был на отсутствие конкуренции: все торгаши съестным сегодня облепили противоположный конец площади Хоров, у храма Диониса, где ожидалось скопление народа и, соответственно, славная торговля. Мегакл решил остаться на обычном месте, решив, что не может не подзаработать меди на таком бойком месте, каким были в обычные дни ворота Персики. Да и храм Диониса — вон он, через площадь, всего две сотни шагов вниз и направо. Большинство из тех, кто будет идти на праздник из Питаны и Лимн, должны будут пройти по улице Афетаиде мимо лотка Мегакла. И наверняка захотят купить пирожок с ливером, либо с вареным яйцом, либо с повидлом, а то и булочку с посыпкой. Все свежее, только из печи. Подходи-налетай, горожане, матроны и деревенщина!
К середине дня Мегакл понял, что просчитался. Мимо него к храму действительно шли целые толпы, да в том-то все и дело, что мимо! Люди торопились занять место поближе к храму, намереваясь поглазеть на праздничную церемонию, на царя, да на иноземцев, людям недосуг было остановиться и подумать о своем желудке. Уже потом, застолбив место, они скупали дешевые яства у конкурентов Мегакла, заранее смекнувших перенести свои точки поближе к месту действа. Глядя на это, Мегакл готов был рычать от зависти и досады на свою глупость. Сам себя перехитрил, дубина! А ведь мог бы занять место у самого фонтана, где сейчас обосновался и торгует, не разгибаясь, тощий урод Клисфен. Чтоб тебе спину надорвать, паскуда! А теперь уже не перебраться: и места хорошего не найти, да и самому никак не перетащить деревянный лоток и пять здоровенных корзин невостребованных пирожков. Тут только отвернись — сопливая голытьба тут же без исподнего оставит. И помочь перетащить некому: сам ведь старшего сына, лопоухого бездельника, с утра отправил в деревню за сыром и оливками. Не столько по необходимости, сколько для того, чтобы лишить праздника — за то что опять был пойман в сарае с пухлой рабыней-египтянкой. Остальные — малышня еще, не помощники пока, а только рты. Покачав головой, несчастный торговец в отчаянии взял пирожок и принялся жевать.