На всякий случай Арсиона завела их подальше. По пути накручивала себя, потому что на самом деле не чувствовала к глупым простолюдинкам никакой злобы. А для того, что требовалось предпринять, злоба была необходима. По крайней мере, желательна.
Остановившись на полянке, образованной почти идеальным кольцом сосен и кипарисов, мечница резко выдохнула и повернулась к девушкам.
— Госпожа Арсиона, тут какая-то ошибка, — снова попыталась разрядить обстановку Коронида.
Не говоря ни слова, воительница изо всей силы ударила ее кулаком по щеке. Вскрикнув, девушка упала на землю.
— Что ты делаешь? — возмущенно закричала Софилла, но следующий удар достался ей.
Это было легко: оцепеневшие от непривычной боли и страха, сестры и не думали о сопротивлении. Да и попробуй они сопротивляться, что они могли противопоставить тренированной, сильной как мужчина Палладе? Они рыдали и просили пощады, корчась под ее безжалостными ударами. Чтобы они не торопились выйти из леса, напоследок она размашистыми движениями разорвала их праздничные пеплосы. Платья были украшены вышивкой и бисером, наверное, девицы не одну неделю трудились над ними с иглой и нитками.
— Радуйтесь, что легко отделались, — рявкнула Арсиона на прощанье, огляделась — не видать ли Эвнома с его подчиненными, затем повернулась и быстро пошла к городу. Невысокая фигурка ожидала ее на условленном месте за храмом.
— Скажи парням, что могут отпустить афинянина, — велела мечница, критически оглядывая — не пострадала ли во время экзекуции? — свою хламиду, позаимствованную в «Белой рыбе», где были оставлены белый панцирь и ножны со спатой.
Кивнув, Зик опрометью бросился по улице.
Ожидая афинянина под сенью портика старого храма, Арсиона поневоле припомнила их предыдущую встречу. Какой-то он странный, этот иноземец, и, кажется, он в самом деле влюбился в нее по самую макушку. Это было необычно, приятно, льстило, в конце концов, ее самолюбию. Мечница злилась на себя за эти чувства, пыталась избавиться от них, но женское начало, которое она всегда пыталась подавить, избрав путь воина, все же было слишком сильно в ней. Слишком давно никто в Спарте, опасаясь Леотихида, не смел так разговаривать с молодой амазонкой, и… не только разговаривать. Что за морок тогда наслал он на нее, помутив на мгновенье рассудок? Сила ли это истинной любви или какая-то изощренная магия? Но если это истинная любовь… нет, не нужно об этом думать! Афинянин должен умереть, и он умрет, что бы ему ни взбрендилось в его сумасшедшей голове, а она, Арсиона, выполнит то, что приказал ее возлюбленный лев. Ее единственный мужчина, стоящий всех остальных людей на земле, вместе взятых.
Когда мечница увидела Пилона, поднимающегося на холм Лимнеон по улице, ведущей к храму, она была уже спокойна и сосредоточена. Дождавшись, пока афинянин подойдет ближе, она выступила из-за колонн и направилась навстречу — стройная, грациозная, прекрасная как живое воплощение вечно юной богини, владычицы старинного храма. А солнечные лучи, запутавшись в волосах девушки, создавали вокруг ее головы сияющий ореол.
Эффект, разумеется, не подвел ожиданий. Иноземец, удивленно оглядывавшийся в поисках приятеля и девиц и, моментально перестал вертеть головой, уставившись на нее с нескрываемым восхищением.
— Привет тебе, благородный Пилон из Афин, — она вложила всю себя в ослепительную улыбку.
— Приветствую прекраснейшую из смертных! — почему его взгляд вызывает в ней такое смятение?
— Какая причина завела тебя на эту серую окраину в день Дионисий? Неужели свидание? — лукаво спросила Арсиона, подходя к нему. Близко. Настолько, что она смогла разглядеть до мельчайших деталей шрам на его щеке, похожий на ее собственный.
— Э-э, нет. Я рассчитывал увидеть здесь тебя. Сердце привело меня…
Ну, лицемер! Арсиона почти пожалела, что шлюшка-простолюдинка, подруга иноземца, не может появиться сейчас — как бы он тогда запел? Ага, все-таки оглянулся украдкой!
— Не жди. Пустое. Она не придет, — Паллада отстранилась, мягко уселась на парапет, окружающий статую с отбитым лицом. Подол ее хламиды приподнялся, обнажив сильные загорелые ноги.
— Что? — не понял он, не в силах оторвать глаз от этой картины.
— Я прогнала ее, твою простолюдинку. Вместе с ее сестрой, — спокойно сказала она, глядя вдаль.
— Ты… — афинянин чуть не поперхнулся. — Прогнала? Зачем?
— Потому что решила… что тоже имею право… на свиданье, — боги, она сказала это!
Иноземец потряс головой, как будто желая проснуться. Выглядел он совершенно обескураженным. Теперь его осталось лишь добить.
— Ты, — Арсиона опустила голову, — все еще не можешь простить меня?
— Боги, за что? — похоже, он с трудом удержался, чтобы не упасть перед ней на колени. Несчастный дурак.
— Я была с тобой груба в нашу первую встречу. И во вторую… Неужели так трудно простить?.. — Арсиона с презрением к себе подумала, что в лицемерии она даст этому иноземцу целый стадий форы.
— Великие силы, какая мелочь! — выдохнул чужеземец, осторожно присаживаясь рядом. — Тебе абсолютно за что искать у меня прощения! Я не держу на тебя зла, просто… то, что ты сказала…это как-то неожиданно. Невозможно, нет, невозможно!
Он помотал головой.
— Почему невозможно? — тихо спросила она, подняв взгляд. И напрасно — его страшные глаза-воронки выпили ее уверенность в себе без остатка.
— Потому что… э… потому что… Я… я очень счастлив видеть тебя снова, — ответил он невпопад, продолжая смотреть ей прямо в душу, и настоящий разговор шел совсем в другом измерении.
— Правда? — она облизала губы. Сухие губы сухим языком.
— О… очень, — почти прошептал афинянин.
— Так значит, ты не будешь возражать, если вместо той девушки время с тобой проведу я? — она усилием воли взяла себя в руки. И, увидев, что он на мгновенье замешкался с ответом, быстро добавила:
— Все равно она уже не придет.
— Клянусь морским Владыкой, какие могут быть возражения?
— Прекрасно! — Арсиона порывисто вскочила на ноги, взяла его за руку. Нужно ковать железо, пока горячо. — И… куда мы пойдем? Каков был намеченный маршрут прогулки?
— Ну-у, вообще-то мы собирались пойти на гору, посмотреть сверху на праздник, — он замялся. — Но может быть, ты не захочешь…
— Захочу! — рассмеялась она. — Идем! На гору так на гору.
Сжимая его неожиданно крепкую ладонь, она потянула его за собой. Интересно, понимает ли он, что она им манипулирует, или настолько опьянел от страсти, что ничего не соображает? Или соображает, но идет на это сознательно, лишь бы продлить свалившееся ему на голову невероятное счастье невзирая на риск? Он говорит и ведет себя как обыкновенный влюбленный дурак, но почему, глядя в его глаза, она видит другого человека? И почему этот человек так ее волнует?
Сколько они шли по мягко пружинящему под ногами ковру палых листьев и хвои? Четверть часа, час, тысячелетие? О чем говорили — или молчали? Все эти частности растворились в ощущении острого, непонятного чувства. Арсиона чувствовала себя пьяной — настолько нереальным было происходящее. Быть может, она спит? Быть может…
Она очнулась, прижатая спиной к шершавой коре древнего дуба, неизвестно как затесавшегося в окружение стройных сосенок и гордых кипарисов. Высоко над головой, в кроне, щебетали пичуги и шелестел ветерок. Эти звуки только подчеркивали спокойную, незыблемую тишину леса. Эвполид стоял напротив, уперев руки в ее плечи, вонзив в нее свой взгляд, пугающий, как необратимость.
— Помнишь, я предложил тебе уехать со мной? Помнишь, я сказал, что давно искал такую, как ты? Тебя. Я дам тебе все — любовь, богатство, власть, настоящую свободу. Мы совершим деяния, неподвластные простым смертным, а после превзойдем сами себя. Снова и снова. Поверь мне — все это будет, только прими решение, и скажи мне…
— Хочешь поцеловать меня? — это вырвалось у нее непроизвольно, быть может, она просто хотела остановить этот искушающий поток, или боялась, что поддастся? Никогда еще мечница Арсиона не говорила ничего, столь противного своей природе.