— Расследовать это дело мы сумеем сами, — твердо сказал Пирр. — И предоставим ему для суда.
— Фебиду потребуются железные доказательства, — вздохнул Леонтиск. — Он действительно, как сказал господин Брасид, человек недоверчивый и упрямый…
— Я сказал — упертый старый мерин, — поправил его Брасид.
— Ха, если единственным веским доказательством для него является мой окоченевший труп, то, пожалуй, обойдемся без доказательств, — усмехнулся царевич.
— Точно, — поддержал командира Лих. — Сами найдем убийцу, вздернем его, и дело с концом. А если возьмем живым, приведем к эфору с повинной и искренним раскаянием.
— Уж больно вы уверены, молодежь, — покачал головой Эпименид. — Я слышал, что этот Горгил — жуткий тип.
— Клянусь богами, самый жуткий тип на свете — это я! — оскалился Коршун. — Я держу это в тайне, но если бы люди узнали об этом, они бы содрогнулись…
Спустя какой-то год это утверждение ни у кого не вызвало бы и тени улыбки, но тогда все только сдержанно посмеялись.
— Дядя Эпименид, ты обещал выяснить, что с моим братом, — напомнил Пирр. Царевич сказал это нарочито небрежно, чтобы не дать повода заподозрить себя в недостойной мужчины чувствительности, но Леонтиск заметил глубоко спрятавшуюся в волчьих глазах Эврипонтида тревогу. — Эта неприятность как-нибудь разрешилась?
— Частично, — поскреб бородку Эпименид. — Я разговаривал с одним из помощников педонома Пакида, и он уверил меня, что ни в чем, кроме обычного воровства, мальчишек не подозревают. Ахейцы все еще держат их у себя, но уже сегодня или завтра отправят в агелу. К сожалению, этот человек не смог сказать, какое наказание им грозит. К самому Пакиду я не пошел из этических соображений, хотя очень переживаю за мальцов. Не забывай, юноша, что мой младшенький, Критий, попался вместе с твоим братом.
— Быть может, ты, господин полемарх, поговорил бы с педономом? — осторожно спросил Леонтиск.
— И не подумаю! — раздраженно тряхнул лохматой бородой предводитель Питанатского отряда. — Еще чего не хватало — чтобы я просил за соплезвонов, попавшихся на воровстве. Пусть, курвины дети, попробуют на шкуре плетей, в следующий раз осторожнее будут. Агела — эта школа воинов, а не евнухов, так что нечего поднимать бучу из-за такой малости, как наказание. Не стали их колоть на политику, пристегивать к делам взрослых — и то ладно. А все остальное стерпят, засранцы, не рассыплются.
По выражению лица Эпименида было заметно, что он не согласен. Все знали, как он обожает своих сыновей, относясь к ним с трепетом и нежностью, которые более пристали матери, чем отцу. Впрочем, характер Эпименида вообще отличался мягкостью и миролюбием, вовсе не присущими суровому племени дорийцев.
— Авоэ, пусть терпят, — нахмурившись, согласился Пирр. Он не любил уступать никому и ничему, в том числе и обстоятельствам.
— Шкуру настоящего спартанца должны украшать следы плети, — веско добавил Брасид. — Мальцы получат их несколько раньше, только и всего. И довольно об этом! У нас еще, кур-рва медь, целая куча вопросов. Главный из них — завтрашний суд.
— А что суд? — пожал плечами Лих. — Приходим, выигрываем, и завтра-послезавтра Эврипонтиды переезжают во дворец.
— Так и будет, шустряк, — зыркнул на него полемарх. — Если только наш петушок опять не обосрет все дело своим гонором. А, юнош, чего молчишь?
— Я же пообещал в прошлый раз, дядя Брасид, — в голосе Пирра прозвучало раздражение. — Буду спокоен, как засохшая в паутине муха.
— Но-но, ты не гоношись! На них вон глазенками зыркай, на меня не смей. Знаю я твой характер, кур-рва медь, он что надутый бычий пузырь: любая соломинка, шпилька, он и лопнул, аж брызги полетели. А за узду тебя держать в сей раз не смогу, обязан присутствовать на переговорах с ахейцами, язви их в печень!
«Как он разговаривает с будущим царем! — возмущенно подумал Леонтиск. — Или надеется не дожить до момента, когда Пирр займет свое место на троне?»
— Рыжий наверняка опять попытается сорвать заседание, — в первый раз за весь вечер подал голос Аркесил. На советах он обычно предпочитал скромно отмалчиваться, да и тушевался перед могущественными мужами, как полемарх Брасид, искренне поражаясь, как смеют его друзья свободно говорить при таких значительных персонах.
— Это уж точно, — кивнул Тисамен.
— Не выйдет, — усмехнулся царевич. — В первый и последний раз позволю ему надрываться безнаказанно. Отыграюсь еще. Позже.
— Выдержишь, не сорвешься? — продолжал сомневаться Брасид. — У вас, Эврипонтидов, не кровь, а огонь в жилах. Причем перемешанный с мочой, которая чуть что стукает в голову.
Хвала богам, царевич сдержался и в этот раз, только глаза его, поднявшиеся на полемарха, изменили цвет, сделавшись из желтых почти белыми. «Спутники» искоса переглянулись, Эпименид зябко передернул плечами, и даже толстокожий полемарх Брасид почувствовал, что хватил лишку, и натужно закашлялся, скрывая непривычное смятение, спазмом сжавшее горло.
— Я приду поддержать, — быстро нарушил возникшую неловкую тишину Эпименид. — К счастью, мои обязанности не предусматривают участия в переговорах.
— Было бы неплохо, если бы стратег Никомах тоже пришел, — сказал Тисамен.
— Придет обязательно, — улыбнулся Эпименид. — Мы говорили с ним вчера, он обещал, что будет.
— А кто председательствует? — поинтересовался полемарх. — Агиаденок-царь ведь тоже на переговорах будет.
— Кто-нибудь из геронтов, — ответил советник. — Кто — неизвестно, жеребьевка только утром.
— Ну и хорошо, клянусь круглой задницей Анталкида, — хмыкнул Брасид. — Тем меньше возможности нашим «друзьям» подкупить председателя или как-нибудь по-иному «убедить» его провалить заседание.
Какую-то минуту все молчали, было слышно только потрескивание дров в камине и отдаленная перекличка собак. Рыжие всполохи огня отбрасывали на стены комнаты гигантские тени присутствующих, но уже едва волновали сгустившуюся под высоким потолком темноту. «Поздно уже, — подумал Леонтиск. — Пора бы в постель, тем более что еще стоять последнюю, четвертую стражу».
— Все будет хорошо, у меня предчувствие, — с энтузиазмом заявил Эпименид. — Пакуй вещи, юноша! Скоро будем отмечать новоселье во дворце Эврипонтидов!
— Из него еще мусор с месяц вывозить, — усмехнулся, пытаясь скрыть довольную улыбку, царевич. — Надо бы успеть до возвращения отца.
— Так держать, юнош! — взревел стратег Брасид. — И верно, при правильном поведении завтрашний бой можно считать выигранным, даже Агиады уже не надеются что-то здесь изменить. Пора, кур-р-рва медь, думать о главном суде, синедрионе геронтов. Это битва, я вам скажу, посерьезнее!
— И мы ее выиграем! — в блестящем зраке Эврипонтида всполохом мелькнул демонический красный огонь. Шокированный Леонтиск оглянулся — видели ли другие? Или это было всего лишь отражение пламени камина?
— Напомни-ка мне, на какой день назначено заседание? — полемарх наморщил лоб, пересеченный полудюжиной горизонтальных морщин. — Помнится, самый конец месяца…
— Двадцать третьего посидеона, полемарх, — уточнил Лих.
— Двенадцатый день января, — тут же подсчитал Леонтиск.
— И ты туда же, молокосос, со своим римским календарем! — взбеленился старый полководец. — Он у меня уже вот где сидит, кур-рва медь! Хотя бы здесь не вспоминайте, хватит с меня того, что мы теперь годы считаем не по Олимпиадам, а от основания Рима. Позор, дожились!
— А по мне так и ничего, удобно… — пробурчал под нос Эвполид. Афиняне, чей полис был центром иноземной торговли, давно переняли стремление торгового люда всех обитаемых земель к унификации календаря и валюты.
— Итак, двадцать седьмое, — повторил Эпименид. — Через двадцать и один день. Переговоры с ахейцами уже должны будут завершиться.
— Было бы неплохо, если бы они уже к этому времени убрались из города, причем забрали с собой двух главных ублюдков — римлянина и македонца, — зло проговорил царевич.
— Это вряд ли, — скривился полемарх Брасид. — Ставлю свою правую ягодицу, что мудаки вроде Архелая и Анталкида наизнанку вывернутся, но удержат всю эту кодлу в городе. С одной-единственной целью: чтобы надавить на нас и дружественных нам геронтов.