Быть может, в этом есть смысл. Быть может, есть логика в том, чтобы изготовлять живых людей из плоти мертвецов (а человечество уже достигло черты, за которой ему нужно получать подкрепление хоть _откуда-нибудь!_) с огромными затратами и при помощи технологии, обычно ассоциирующейся с ватой и самыми тонкими инструментами часовщиков, а затем делать резкий разворот и швырять их в самое грубое и уродливое из возможных окружений, которое обращает их тщательно привитую лояльность в ненависть, а тонко сбалансированную психологическую настройку в невротическую чувствительность.
Не знаю, умно это по своей сути или тупо, и даже рассматривалась ли проблема как таковая армейским начальством из числа тех, кто принимает решения. Я видел лишь собственную проблему, и мне она казалась огромной. Я вспомнил, как совсем недавно относился к этим людям, и мне стало до тошноты стыдно. Но воспоминание подсказало мне идею.
— Скажите-ка мне вот что, — предложил я, — Как вы назвали бы меня?
Они удивились.
— Вы хотите знать, как я называю вас, — пояснил я, — Но скажите сперва, как вы называете таких людей, как я, тех, кто был… _рожден._ У вас наверняка есть собственные эпитеты.
Ламед ухмыльнулся так, что его зубы блеснули полумесяцем на фоне смуглой кожи.
— «Реалы», — ответил он, — Иногда мы называем людей «реалами».
Потом заговорили остальные. Нашлись и другие клички, много других кличек. И они захотели, чтобы я услышал их все. Они перебивали друг друга; они выплевывали слова так, словно каждое было ракетой или снарядом, и они выстреливали их в меня, с ненавистью глядя мне в лицо и оценивая удачность попаданий. Некоторые из прозвищ оказались забавными, некоторые весьма злобными. Мне особенно понравились «живородки» и «утробники».
— Ладно, — сказал я через некоторое время. — Полегчало?
Они все еще тяжело дышали, но им стало легче. Я это видел, а они это понимали. Атмосфера в классе слегка разрядилась.
— Во-первых, — сказал я, — я хочу напомнить, что вы все взрослые парни и все такое прочее, и можете сами о себе позаботиться. Отныне и навсегда, если мы вместе зайдем в бар или лагерь отдыха и кто-то примерно вашего ранга произнесет слово, которое вам послышится как «зомби», вы имеете полное право подойти к нему и начать разбирать на части — если сможете. Если же этот некто, что вероятнее всего, окажется примерно моего ранга, то разбирать его на части стану я, потому что я весьма чувствительный командир и не люблю, когда моих людей оскорбляют. И всякий раз когда вы решите, что я обращаюсь с вами не как со стопроцентными людьми, полноценными гражданами нашей Солнечной системы и так далее, я разрешаю подойти ко мне и сказать: «Послушай, ты, грязный утробник, сэр…»
Все четверо улыбнулись. Улыбки были теплыми, но они медленно, очень медленно угасли, а глаза их снова стали холодными. Они смотрели на человека, который, в конце концов, отличался от них. Я выругался.
— Все не так просто, командир, — заметил Ванг Хси. — К сожалению. Вы можете называть нас стопроцентными людьми, но это не так. И любой, кто назовет нас нулями или тушенкой, имеет на это определенное право. Потому что мы не столь хороши, как… как маменькины сынки, и мы об этом знаем. И мы никогда не станем настолько хороши. Никогда.
— Про это мне ничего не известно, — ощетинился я. — Да вы знаете, что некоторые ваши технические данные…
— Технические данные, командир, — мягко возразил Ванг Хси, — не делают из нас людей.
Сидящий справа от него Вейнстайн кивнул, немного подумал и добавил:
— А группы людей не составляют расу.
Теперь я понял, куда движется разговор. И мне захотелось вырваться из этой комнаты, прыгнуть в лифт и выбежать из здания, пока кто-нибудь не произнес еще одно слово. «Приехали, — подумал я. — Все, парень, деваться некуда». Я поймал себя на том, что сижу, раскачиваясь из стороны в сторону. Тогда я слез со стола и вновь начал расхаживать.
Ванг Хси не успокоился. Мне следовало догадаться, что он не успокоится.
— Заменители солдат, — сказал он, поморщившись, словно эти слова прозвучали впервые. — Заменители солдат, но не солдаты. Мы не солдаты, потому что солдаты — мужчины. А мы, командир, не мужчины.
На мгновение наступила тишина, потом меня прорвало, и я рявкнул, надрывая легкие:
— Да почему вы решили, что вы не мужчины?
Ванг Хси посмотрел на меня удивленно, но ответил опять негромко и спокойно:
— Вы знаете почему. Вы ведь видели наши спецификации, командир. Мы не мужчины, не настоящие мужчины, потому что не можем воспроизводить себе подобных.