Потом я думаю, что я на кухне и вижу окно, вижу термометр, вижу ствол каштана, вижу двор и краешек неба и не вижу Франца, он мой папа. Я не вижу Франца, как он смотрит в окно, снимает шляпу и улыбается мне. Я хочу схватить его за ухо, я хочу сжать ему ухо, чтобы он наклонился ко мне и сказал: Уже все хорошо, уже все хорошо, Балерина!
Я хочу, чтобы он включил лампочки на гондоле, и хочу, чтобы он сказал: Нам надо купить телевизор, чтобы увидеть весь мир!
Потом я смотрю на маму и думаю, что я вижу в окне краешек неба, и я думаю, что там небеса, что папа счастлив, если он там с дядей Феликсом и тетей Луцией. Потом мама что-то говорит. Я слушаю ее. Завтра будет снег!
Мы снова стоим с мамой у окна. Мама рассказывает, что сегодня были похороны, что папа теперь навсегда на небесах. Она держит меня за руку и говорит мне как когда-то, что мы все отправляемся на небеса, что она тоже когда-нибудь отправится на небеса и что я тоже. Потом я вижу ее руку, она поднимается, ее рука, я вижу ее, она поднимается рядом с окном, перед темнотой, потому что снаружи зима, и потом мама говорит:
Видишь, Балерина, здесь внутри болит, здесь, где сердечко, здесь внутри болит! И я вижу ее руку, которая лежит на груди. Мама говорит, что там грудь и что там у нас сердце. И вдруг она говорит:
Кто-то включил свет во дворе. Это Карло!
И она наклоняется к окну и потом говорит:
Посмотри, Балерина, идет снег, завтра все будет белым бело. И наш дом тоже будет белым.
И мы смотрим вдвоем в окно. Мама говорит, что это снежинки, что их очень много, что они белые, что они падают с неба.
Я смотрю на снежинки и думаю, что это папа пришел, чтобы поприветствовать нас, весь белый, весь в хлопьях, что наш дом будет весь белым, как говорит мама. Пусть он будет белым, и потом я думаю, что это Карло купил краску, и что он покрасит и дверь тоже, и что у нас будет белая дверь.
Потом мы с мамой вдвоем стоим у окна и смотрим на небо, как падают снежинки, и я думаю, что наш дом движется, что он оторвался от земли, что мы летим вверх. Мама, я и дом. И Карло, мой брат. Что мы летим, как Альберт, как Ида, по небу.
11.
Я смотрю на нее, на свою маму. На кухне я смотрю на нее. Она говорит, что готова, что я умыта и одета и что мы вдвоем идем фотографироваться, чтобы была фотография на пропуск, она еще только причешется. Я вижу ее, она в прихожей и расчесывает свои длинные седые волосы. Через кухонную дверь я ее вижу, потому что дверь открыта. Мне страшно, потому что мама причесывается. Я смотрю на ее руки в волосах, я боюсь, что они запутаются в волосах и останутся там, в волосах, ее руки. Она смотрит в зеркальце и причесывается. Она говорит, что это даже хорошо, что папа отправился на небеса, что теперь мы вдвоем поедем в Айдовщину, что Карло нас отвезет, только нам надо сделать пропуск. Мама рассказывает, что машина сломалась, на похоронах папы. Он лежал внутри машины, весь в цветах, и когда машина проезжала мимо бара, то встала, и ее должны были толкать до кладбища. От бара, говорит мама, где папа был по-настоящему дома, и где он умер, и где его накрыли покрывалом, и до самого кладбища. Мама говорит, что не было ни хора, ни оркестра на похоронах, что священник сказал, пусть покоится с миром, окропил его и повторил, пусть покоится с миром. Она рассказывает это и причесывается, укладывает волосы в пучок, и потом я вижу ее шею, тонкую-тонкую, и потом она говорит, что мы идем за хлебом и к фотографу, что он нас сфотографирует для пропуска, что мы поедем в Айдовщину. И закалывает себе волосы, и оборачивается, смотрит на меня. Она говорит, что уже двадцать пять лет не была в Айдовщине, что это очень много и что время бежит очень быстро.
Потом мы на улице, как когда-то, я знаю. Сначала двор, потом дорога, потом прогалина, и потом улица, и поворот, и церковь, и другая улица, и потом лавки. Мама говорит: Когда ты была еще маленькой, ты всегда ходила со мной, каждое утро, за хлебом и молоком. Когда-то мы не покупали молока, рассказывает она, когда-то у нас была Грета, там, в хлеву, и у нее было вкусное молоко.
Мы идем по улице, мимо церкви. Медленно, потому что мама говорит, что у меня болят пальчики и что вечером она намажет их кремом. Мама считает, что крем Нивея лучше всего. И потом я вижу людей на улице. Они смотрят на меня. Мама говорит, что они на меня смотрят, потому что я красивая, потому что мы идем к фотографу, и что мы обе красивые. На маме блузка с накрахмаленным воротничком. Если накрахмалишь воротничок, это всегда красиво, говорит она. Я смотрю на людей. Иногда они улыбаются, и кивают, и идут дальше, мимо нас. Мама тоже улыбается, кивает, сжимает мою руку и тянет меня дальше.