Решительно, я не мог соперничать с ее искусством, и хоть эта «великая артистка», как говорил Овин, явно была расположена ко мне, я не уверен, что она принимала меня всерьез.
Несмотря на эти сомнения, ходьба вдоль набережных меня успокаивала. Я знал их так давно… Я был знаком с подъездом каждого дома, с любым окном и витринами антикваров, которые тянулись чередой до улицы Бак.
Проходя мимо отеля на набережной Вольтера, я пожалел, что не живу там, настолько это место всегда казалось мне магнитным полюсом Парижа на стыке двух берегов. Достаточно было пройти по мосту, чтобы оказаться на правом берегу, а глядя в ночь из окна вашего номера, на Лувр и сад Тюильри, вы чувствовали, что перед вами лежит будущее, полное обещаний. Слева от входа в отель, за большим окном первого этажа, я видел еще освещенный бар и двух человек за столиком в углу. На миг мне захотелось к ним присоединиться. Быть может, они ждали меня. Или это я назначил им свидание. В конце концов, для меня еще не кончился тот период жизни, который называют «временем встреч».
Я вышел к вокзалу Орсе, давно заброшенному. Он был слабо освещен изнутри, и если перегнуться через запертые ворота, можно было различить в полумраке холл и ряд окошек над деревянной стойкой, времен, должно быть, между двумя войнами или даже начала века. Они были гораздо меньше современных окошек, как будто люди того времени не доросли до сегодняшних. А между тем, зал ожидания без пассажиров напомнил мне Аустерлицкий вокзал когда мы, балерина, Овин и я, ждали поезда Пьера. Да, в очень давние времена еще была толпа в холле вокзала Орсе, и три человека – женщина и двое мужчин – встречали ребенка и стояли, как мы, у выхода на перрон, высматривая его в потоке пассажиров. Потом они прошли по перрону и увидели, как он выходит с чемоданом из хвостового вагона. И я в конце концов убедил себя, что это были мы, ведь те же ситуации, те же шаги, те же жесты повторяются сквозь время. И они не потеряны, но запечатлены на века на тротуарах, стенах и в холлах вокзалов этого города. Вечное возвращение того же самого.
Я шел по мосту Конкорд, и перспектива вернуться в мою каморку немного пугала меня. У входа в подъезд надо было нажать на кнопку выключателя, и мутный, словно ослабленный свет загорался на лестнице и в бесконечном коридоре с эмалевыми табличками на каждой двери. И я боялся, что свет будет таким же в квартире на Порт-де-Шамперре, где балерины наверняка нет, а я рискую разбудить Пьера и Овина. Можно сказать, что даже днем этот свет пропитывал мою жизнь. Свет, который никогда не был прямым.
Однако на краю площади Конкорд мне показалось, что фонари светят ярче обычного и выхожу я на большую поляну или на эспланаду на берегу моря. Поднялся легкий ветер, он повеял из сада Тюильри или от деревьев в начале большого проспекта слева, в стороне Елисейских Полей. Площадь казалась оазисом в сумраке. Я дышал полной грудью, вновь обретя присущие мне легкость и беззаботность. Я больше не боялся мутного света на лестнице и в коридоре. Я шел, и мои ноги уже не касались земли, как у балерины в балете «Поезд Роз». И от этой мысли меня одолел неудержимый смех.
***
Иногда мы с Пьером говорили, по четвергам, возвращаясь из кино. Я пытался понять, какой была его жизнь до приезда однажды вечером на Аустерлицкий вокзал. Но воспоминания ребенка так же фрагментарны, как и те, что остались у меня от моей юности. Когда я задумываюсь над этими обрывками: балерина, студия Вакер, Пола Юберсен и ее квартира, Овин и его пальто из ломаной саржи, все это похоже на воспоминания, которые сохранил Пьер, о каком-то моменте, каком-то месте, каких-то услышанных словах. И никогда в будущем он не сможет собрать воедино все, как делал это, заканчивая свои пазлы.
Так, он сказал мне, что поезд, который привез его однажды вечером в Париж, прибыл из Биаррица. Балерина так и не разъяснила мне эту подробность, ничего, кроме уклончивой фразы: «Он был где-то на Баскском побережье». Вопросы о Пьере смущали ее, наверно, она корила себя за то, что его бросила. А он – осознал ли он их разлуку? Судя по всему, нет, он просто забыл период своего детства до Биаррица, когда с ним могла быть мать. Только две картины из того периода остались у него в памяти: часы на пологой лужайке, циферблат которых состоял из цветов, на обочине широкого проспекта, где раскинулась ярмарка. Он сел на автодроме в машинку красного цвета с кем-то, кто навсегда останется для него незнакомцем. Где-то была собака, но он не мог сказать, где.