Я в конце концов поверил в связь между этими мистическими книгами и бесконечными балетными экзерсисами, которые она выполняла на моих глазах в студии Вакер, ведь все эти мучительные движения нужны, чтобы тело смогло мало-помалу сбросить свою оболочку и достичь наконец той зоны блаженства и экстаза, что описана в книгах, подаренных ей докторшей Перо. Хотел бы я знать, какого мнения была эта докторша о балерине. Но внезапно я слышал скрежет ключа в замке и ее шаги в коридоре, и этого было достаточно, чтобы рассеять мои тяжелые мысли.
***
Кто-то разбудил меня громким стуком в дверь моей комнаты.
«Это Верзини».
Я пошел открывать.
«Извините, что свалился как снег на голову. Я хотел с вами поговорить».
Он стоял посреди комнаты, неловко переминаясь. Я показал ему на стул за маленьким столиком, на котором лежали рассыпанные гранки «The Glass Is Falling». Он сел.
«За этим столом вы работаете?
- Да».
Я присел на край кровати. Мне тоже было неловко.
«Она сказала мне, что вы находите эту комнату не очень удобной.
- Да нет. Комната мне вполне подходит.
- Я думаю, она права. Это моя вина. Когда вы пришли ко мне, у меня не было больше ничего свободного».
Он сидел на стуле, ссутулившись. Пальто он не снял. Я зажег лампу у изголовья, потому что свет был холодным и серым. Настоящее зимнее утро, какие еще бывали в те времена.
«Я сказал ей, что найду для вас что-нибудь получше. Как можно скорее.
- Не стоит».
Он повернулся ко мне. Мы сидели лицом к лицу. Он облокотился о стол, уткнув подбородок в ладонь.
«Кажется, она вас очень любит».
Он молча смотрел на меня с задумчивой улыбкой.
«А я знаю ее так давно, что не могу ей ни в чем отказать».
Я удивился, что этот человек, с его массивной фигурой, облаченной в пальто, произнес эти слова: «Кажется, она вас очень любит». Я и представить себе не мог, что услышу от него подобное признание, он ведь казался мне таким грубым. А она? Я не знал, что она на самом деле думает обо мне, и очень быстро убедился, что откровения – не ее сильная сторона. Но я всегда остерегался болтунов. И мне нравилось ее молчание.
«Я часто бываю в квартире на Порт-де-Шамперре, - сказал я ему. – Так я могу присматривать за Пьером».
И не мог удержаться, чтобы не задать ему вопрос:
«Вы давно ее знаете?»
В конце концов, он сам первым произнес эту фразу, и это не было нескромно с моей стороны.
«Да, очень давно. Она дочь одного моего друга. И отец маленького Пьера тоже был моим другом. Но моложе меня… Ему пришлось покинуть Францию восемь лет назад».
Он смотрел мне прямо в глаза, как будто готовился сделать признание, но еще колебался.
«Как бы вам сказать? Мы принадлежали к довольно своеобразной среде».
Ему не надо было больше ничего мне объяснять. Я понял. Даже мой отец и его друзья… Они были внешне элегантны, любезны и даже зачастую милы в обыденной жизни, но я не бы удивился, если бы в кабинете судебной полиции мне показали их антропометрические фотографии анфас и в профиль. И еще фотографии, на которых они сидели бы в наручниках.
«Она справилась, как могла, - добавил Верзини. – Благодаря танцу. Он стал ее дисциплиной. А я всегда хотел помочь ей по мере своих возможностей».
Он снова повернулся к столу. Брал один за другим листы гранок «The Glass Is Falling», разбросанные там кое-как, и пытался сложить их по порядку.
«В общем-то, как и вы. Я полагаю, вы работаете за этим столиком над всеми этими листками, потому что вам тоже нужна дисциплина».
Я только подивился его прозорливости. Можно подумать, он и в самом деле видел меня насквозь.
Я сказал ему: «Беру пример с балерины».
Он закончил собирать листки и аккуратно положил стопку на середину стола.