«А вы? – спросил я. – Как это было с вами?»
Он долго молчал и наконец сказал: «Что ж, мне тоже понадобилось в определенный момент мало-мальски привести в порядок мою жизнь».
Я удивился, что он произнес слова, которые повторял Князев, начиная уроки в студии Вакер.
Он встал. Пощупал радиатор.
«И правда, отопление здесь слабовато. Могли бы и сообщить мне».
Перед тем как выйти из комнаты, он повернулся ко мне: «До очень скорого. И держитесь».
Я слышал, как удаляются его шаги, тяжелые шаги ночного сторожа. Мне казалось, что он на минуту останавливался у каждой двери в этом длинном, длинном коридоре.
***
Выйдя из дома с пакетом от Репетто в руке, она подумала, что эта комната в самом деле слишком мала для него, особенно если он должен завершить свои «литературные труды». Решительно, Верзини мог бы найти что-нибудь получше.
На всякий случай она дошла пешком до улицы Годо-де-Моруа. Но уже перевалило за полдень, и бар был закрыт.
Тут она немного растерялась в этом квартале, в котором давно не бывала. Ей захотелось повернуть назад и вернуться в его комнату. Но он мог уйти, и она боялась ощущения пустоты, которое накатывало на нее иной раз, когда она была одна на улицах.
Она шла в сторону Больших бульваров. Чтобы приободриться и борясь с пустотой, повторяла вполголоса, машинально, молитву, которой научила ее доктор Перо и которая вдруг всплыла в памяти, как воспоминание детства. «…Мария, Матерь Божия, Господь поручил Тебе развязывать узлы в жизнях Твоих детей, в Твои руки я отдаю ленту моей жизни». Она твердила ее очень быстро, не разделяя слов, и это становилось рефреном, который успокаивал ее. И внезапно она поняла, почему ей не по себе: однажды пополудни, уже восемь лет назад, она шла этим же путем, в этом же квартале, между площадью Мадлен, баром Верзини и вокзалом Сен-Лазар, и выходило, что сегодня она идет в точности по собственным следам. Она вспомнила, как сидел Верзини в тот день в своем пустом баре, один, с озабоченным лицом. Он сказал ей, что отец маленького Пьера ждет ее, здесь рядом, в церкви Сен-Луи-д'Антен.
Она хорошо знала эту церковь, потому что жила уже несколько месяцев с отцом маленького Пьера неподалеку, на улице Гавр, в доме, где размещались конторы, и по входу трудно было предположить, что есть квартира на последнем этаже, квартира, похожая на явочную. Церковь была затеряна в сутолоке, царившей весь день вокруг Больших магазинов, вокзала Сен-Лазар и лицея Кондорсе. Потоки машин и пешеходов.
Когда она вошла в церковь, он сидел в одном из последних рядов стульев слева от прохода. В этот послеполуденный час церковь была пуста. Она села рядом с ним, и он сказал ей шепотом, что вынужден покинуть Париж как можно скорее, а она не должна возвращаться в квартиру на улице Гавр. Он протянул ей маленький кожаный саквояж, ничего не объясняя. Он ей напишет. Сейчас будет разумно, если она выйдет из церкви до него. Она даже не сказала ему, что ждет ребенка.
Она оказалась одна на улице, но на этот раз с чувством облегчения, какого никогда прежде не знала. Она была уверена, что больше его не увидит и что с этого дня для нее начинается новая жизнь. Некоторое время спустя, услышав как-то в разговоре слова «ошибка молодости» и «дурная встреча», она подумала, что тоже совершила «ошибку молодости» в результате «дурной встречи». Но она уже почти забыла этого человека и их последнее свидание в церкви Сен-Луи-д'Антен. Что это, собственно, такое, спрашивала она себя, что такое ошибка молодости? В большинстве случаев почти ничего. В ее возрасте все заживает очень быстро, и скоро не останется даже шрама. Никаких свидетелей. Никаких следов. Снова невинность.
Она шла с саквояжем в руке, как будто собиралась куда-то ехать. А ей даже не надо было никуда ехать. Всего через час она будет в студии Вакер и начнет упражняться под началом Бориса Князева, а это лучше любого путешествия.
Но что было в этом саквояже? Весил он немного. Поднимаясь по улице Амстердам, она тщетно искала скамейку, тупик, сквер, где могла бы открыть его так, чтобы ее не видели, но сделать это посреди улицы было невозможно. Она вошла в здание студии Вакер, проскользнула между старыми пианино вглубь первого этажа, туда, где был полумрак. Поставила саквояж на табурет. Маленький ключик вошел в замочную скважину. Саквояж открылся. Там были связки банкнот, перетянутые широкими резинками. Она закрыла саквояж и сунула ключик в карман пальто.
На урок Князева она не опоздала. Но в дверях студии ей стало стыдно нести этот саквояж, надо было куда-то его спрятать. Она оставила его в нише одного из окон, ни Князев, ни другие ученики ничего не заметили. В конце концов, они и представить себе не могли его содержимого, и здесь, в глубине зала, это была просто чья-то сумка.