«Если хотите со мной увидеться, вот мой адрес, номер мобильного, а также стационарного телефона».
Он протянул мне листок, на котором было написано:
06.580.015.283
Стационарный: Опера 81.60
9, улица Годо-де-Моруа (9-й округ)
«Звоните лучше на стационарный».
На улице нас сразу затолкали туристы. Они шли плотными группами, перегораживая дорогу.
«Может быть, мы когда-нибудь продолжим наш разговор, - сказал он. – Все это так далеко… Но я все-таки постараюсь вспомнить…»
Он успел помахать мне рукой, но его уже затянуло в толпу, и он затерялся в этом войске, своим беспорядочным бегством заполонившем бульвар.
***
Порою в снах приходит свет того времени, каким он был в иные определенные моменты дня.
Балерина приезжала рано утром, в семь сорок пять, на Северный вокзал. Потом метро до площади Клиши. Здание студии Вакер было ветхим. На первом этаже десяток подержанных пианино стояли в беспорядке, как на складе. Наверху что-то вроде буфета с баром и танцевальная студия. Она брала уроки у Бориса Князева1, русского, которого считали одним из лучших преподавателей… Занималась она вместе с танцовщиками всех мастей: из Оперы и из мюзик-холла, были там Жан-Пьер Боннефу, Марпесса Доун2… и другие, чьи имена я забыл.
Когда занятия были днем, она уходила около семи вечера. Почему студия Вакер ассоциируется у меня с осенними месяцами и самым началом зимы, ранним утром, когда еще темно, и под вечер, когда уже смеркается?
В эти часы было такое чувство, будто вы растворились в городе. Вы шли и были лишь пылинкой в уличной пыли. Вскоре ей стало не нужно садиться в вечерний поезд на Северном вокзале и возвращаться в дальний пригород. Комната, которую она сняла на улице Кусту, была совсем рядом со студией Вакер. Достаточно пройти вдоль фасада лицея Жюль-Ферри и дальше по бульвару до площади Бланш. Даже в начале зимы в воздухе веяло каким-то теплом. А когда холодало, огни бульвара были еще ярче и дружелюбнее. На центральной насыпи перед самым Рождеством устанавливали ярмарочные шатры. И еще балетные термины вспоминаются мне, хотя сегодня я не знаю их точного смысла. Диагональ. Вариация. Дебуле. Партерный экзерсис. Я и сейчас иногда повторяю их про себя или шепотом. Надо еще научиться «ломать локоть», чтобы создать впечатление хрупкости. Да, ломать локоть. Танец, говорил Князев, это дисциплина, позволяющая вам выжить. Однажды вечером он сидел с ней в баре студии Вакер, в полумраке. Они были одни, уроки давно закончились. Он объяснял ей, что эта дисциплина по-настоящему наполняет жизнь смыслом и не дает сорваться. Он сам… Ее удивили его признания, обычно он был так сдержан и по-военному строг. Знаешь ли ты, почему русские блистали в этой дисциплине больше других? Потому что многим из них приходилось бороться с внутренним хаосом, с душевной смутой и нападавшей время от времени хандрой. И он смеялся, потому что она слушала его, раскрыв рот. «Ты моя любимая ученица, и не надо бояться страдать и кровоточить в пуантах. Понимаешь?» Впервые он по-настоящему говорил с ней. На уроках она так мало верила в себя, что ей и в голову не могло прийти, что он обратит на нее особое внимание. И правда, она часто занималась с балеринами и танцовщиками старше и опытнее ее. А в этот вечер он сказал ей, что она его «любимая ученица». И даже добавил, имея в виду одну из своих бывших учениц: «Если будешь продолжать в том же духе, станешь так же хороша, как Шовире3…»
Они расстались у выхода из студии Вакер, и она стояла неподвижно, провожая его взглядом, пока он не скрылся в конце бульвара Батиньоль, в своей старой куртке на меху и надвинутом до бровей берете. Она видела его со спины, и ей казалось, что Князев невесом и ноги его едва касаются земли. Вот это и есть танец, говорил он обычно своим ученикам. Столько труда, чтобы создать иллюзию, будто взлетаешь без усилий на несколько метров над землей. Она шла под деревьями по насыпи и чувствовала сильное возбуждение, повторяя про себя слова, которые он ей сказал: «Ты моя любимая ученица». Поднимаясь в свою комнату, она даже не чувствовала под собой ступенек лестницы.
***
Я так никогда и не узнал, каким образом она познакомилась с Овином. Она говорила мне, что это друг детства, с того времени, когда она жила в Сен-Ле-ла-Форе. В первый раз я увидел Овина в тот вечер, когда мы втроем встречали маленького Пьера на Аустерлицком вокзале.
До тех пор я не знал, что у нее есть сын. Мы пришли заранее, почти за полчаса. Пьер ехал один, и она боялась, что он потеряется. Мы сели на скамейку в зале ожидания, поближе к пути, на который прибывал поезд.