Она мало что объяснила мне насчет своего сына. Пьеру было семь лет, и она оставила его своим родителям. Ничего не было сказано об отце ребенка. Овин наверняка знал больше.
Когда поезд въехал на вокзал, мы уже стояли у выхода на перрон. Она с тревогой всматривалась в поток пассажиров, не различая Пьера среди всех этих людей, тесно прижатых друг к другу. Через некоторое время поток иссяк, оставались только отдельные пассажиры. Мы пошли по перрону в обратную сторону. Овин первым увидел, как он выходит из хвостового вагона, как будто до сих пор он боялся потеряться в толпе.
Мне показалось, что она робела перед своим сыном. Он тоже явно отнесся к ней довольно сдержанно. Они стояли лицом к лицу, как будто наблюдая друг за другом, потом она наклонилась к нему и неловко поцеловала. Мне стало интересно, сколько же времени она его не видела. Ответа на этот вопрос я от нее так и не получил. С ней часто все вот так оставалось неясным. На отвороте пальто Пьера я заметил нашивку, на которой было написано только его имя, такие были у детей, которых эвакуировали поездом во время войны. Овин нес его чемодан, маленький чемоданчик из жести. На стоянке такси народу было немного. Она села с Овином и Пьером на заднее сиденье, а я впереди.
Пьер смотрел в окно. Знал ли он Париж? Если он приехал впервые, то наверняка должен был сохранить в памяти этот путь через город. Но вспомнит ли он тех, кто ехал с ним? Мы выехали на площадь Конкорд, и я повернулся к нему. Все эти горящие фонари его явно впечатляли. Она тоже сидела молча. Разлука, должно быть, была долгой, потому что ей нечего было ему сказать.
Такси остановилось перед кирпичными домами на площади Порт-де-Шамперре. Она поселилась здесь совсем недавно, поэтому и забрала Пьера в Париж.
«Надеюсь, комната тебе понравится».
Он не отвечал. Задрав голову, смотрел на фасады домов.
***
Этот период был самым смутным в моей жизни. Я был ничем. День за днем мне казалось, что я парю по улицам, я не мог отличить себя от этих тротуаров и огней и становился невидимым. А ведь у меня был перед глазами пример человека, занимающегося трудным искусством, «очень, очень трудным», как повторял Князев со своим русским акцентом, таким легким, что мне он казался английским или венским. И я уверен, что пример балерины, хоть я сам этого ясно не сознавал, побудил меня мало-помалу изменить свое поведение и вырваться из этого тумана, этого небытия, в котором я жил.
Незадолго до знакомства с ней я искал комнату и, помнится, зашел в агентство недвижимости на площади Мадлен, заметив вывеску. Было половина восьмого вечера, и открывший мне человек сказал, что клиентов уже не принимают, слишком поздно.
Он все-таки провел меня через пустые комнаты в свой кабинет. Спросил, сколько я могу позволить себе платить за комнату. Триста франков. «Это немного», - сказал он, задумчиво посасывая кончик шариковой ручки. Он выказал так мало энтузиазма, что я уже готов был откланяться, когда он добавил: «У меня, возможно, есть кое-что для вас». И назвал человека, который сдавал комнаты в этом квартале. «Я дам вам его номер телефона. Позвоните ему и сошлитесь на меня».
Я позвонил поименованному Сержу Верзини, и он назначил мне встречу перед домом на одной из улиц близ площади Мадлен. Комната в мансарде оказалась крошечной, в самом конце длинного коридора, куда выходило много дверей, каждая с номером на маленькой эмалевой табличке. Моя была под номером 23. Потом он повел меня в бар на улице Годо-де-Моруа, чтобы «подписать контракт», а хозяином этого бара, отделанного светлым деревом, был он сам. Когда он показывал мне комнату, я ломал голову, какая же у него профессия. Но тут, когда мы сидели друг против друга в кожаных креслах, мне подумалось, что его черные волосы, зачесанные назад, довольно грубые черты лица и элегантная одежда очень подходят к окружающей обстановке.
Он объяснил мне, что является владельцем всех комнат в коридоре, когда-то в этих комнатах жила прислуга этого дома. Но прислуги давно уже ни у кого не было.
«Вы студент? – спросил он меня.
- Нет. Я пишу слова к песням».
Сам он некоторое время держал кабаре, где артисты исполняли песенные номера. Сегодня ему принадлежало более скромное заведение в семнадцатом округе под названием Кабаре Магии. Вечером по субботам там давали «ужин-спектакль». Но в другие дни его завсегдатаями были танцовщица классического балета и компания ее друзей.
«Приходите как-нибудь. Вы наверняка встретите коллег».
Почему он был так любезен со мной? Может быть, просто любил молодежь… Никаких клиентов вокруг нас не было в тот день. Пустой час? Или больше никто не ходил в это заведение, и он, Серж Верзини, целыми днями сидел один в своем кожаном кресле.