А потом плывут лебедихи… Ну, девчата их балетные. Все высокие, тонкие, строгие. Я помню, как мама мне загоняла про грацию, но я так в итоге и не понял, че это значит. А вот сейчас, кажется, улавливаю. Только глядя на них. На нее…
Не успеваю еще ничего толком придумать, как уже охрипшим голосом зову:
— Снежана!
Она оборачивается, карие, почти черные глаза смотрят опять так же колко. Холодно. Я хватаюсь одной рукой за фонарь, чтобы не шататься. Не пил ничего, а все плывет мимо.
Она медленно подходит, смотрит вопросительно.
— Это вам. — Сую букет ей в руки, а сам толком ее даже не вижу.
— Спасибо, но не стоит. Могу быть чем-то полезна?
Не помнит меня. Не знает. Пустое место я для нее, вот кто я. Приперся, дебил, с цветами! На душе становится паршиво. Хочется и злиться и плакать. И чтобы этот идиотизм поскорее закончился.
— Ну, че ты ломаешься! — вскрикиваю, как обиженная малолетка. — Цветы-то хоть возьми, ну!
— Слышишь, мальчик, — она шагает ближе и шипит, как разъяренный котяра, — Общаться с людьми сначала научись, а потом вылезай из пещеры.
Разворачивается и уходит.
8
Заваливаюсь домой пьяный, пинаю батины ботинки, свой рюкзак, дверной косяк. Короче, пинаю все, до чего только могу дотянуться. В башке пусто, тошнит, хочется орать и бежать куда-то. Вваливаюсь в нашу с мелкой комнату и начинаю отдирать от стены станок, который привертел туда дядя Толя. Дашка просыпается, сразу зовет маму.
— Сема, ты че творишь! — мать хлещет меня по спине мокрым полотенцем. — Сема, отцепись!
Я только крепче хватаюсь за эту идиотскую палку, пытаясь к чертям вырвать ее из стены. Балерина, блин! Тоже станет такой же заносчивой тварью!
— Петя, Петь! — мама визжит так громко, что я начинаю шататься.
Батя выходит из спальни, кулаки его крепко сжаты. Я сажусь на пол и тупо улыбаюсь:
— Бить будешь?
Батя молча меня хватает за шиворот и выкидывает за дверь, как какую-то шавку. Я всхлипываю, тарабаню в дверь, ору что-то про позор российского балета, про то, что меня тошнит от роз. Меня тошнит, но не от роз, конечно. Я отключаюсь.
Просыпаюсь на своей кровати, башка трещит. Зареванная Дашка сидит напротив, на своем стуле, и смотрит на меня так дико-дико. Я не привык, что мелкая так на меня может смотреть. Раньше она так только на батю иногда смотрела.
— Э, ты че? — сажусь на кровати, жую язык. Смотрю на порванные обои, вырванные куски штукатурки, и Дашкину палку, станок типа – он поломанный надвое лежит на полу.
Закрываю глаза. Вспоминаю, как надрался в Лехином гараже с пацанами. Как полз домой. Как злился на лебедиху.
Мелкая вскакивает с кровати и выходит, хлопнув дверью. Дурак, блин! Это ты стремный, это с тобой лебедиха общаться не хочет. Мелкая-то тут причем!
— Даш, — зову тихо, но знаю, что она меня слышит. Стены-то у нас тонкие. — Принеси брату воды, а?
Мелкая ерзает на старом скрипучем уголке. Злится.
— Даш, брату плохо очень.
Молчит.
— Даш, прости меня, пожалуйста. Я все починю. Даш? Ну, прекращай, ну, пожалуйста! — сажусь на край кровати и пялюсь в окно. Там на деревьях уже появляются первые листья. — Даш, ну прости дурака, ну че ты! Брат твой дебил последний. Влюбился я, мелкая. Поперся к ней вчера, как идиот, с цветами. Рубашку нормальную даже у Сереги взял. Но ты ж понимаешь, Даш, кто я, а кто она! Я ж ваще никто для нее. Вот и разозлился! Я больше не буду, Даш!
Дверь открывается, ручонка тянет мне здоровенный стакан с водой. Сама даже нос не показывает. Ух, характер!
— Даш, ну разве я такой плохой брат?
Тащусь в душ, сижу под холодной водой с полчаса, и меня чуть отпускает. Как-то накрыло меня очень. Хорошо, хоть, что щас прошло.
Выхожу и мокрой лапищей сразу наступаю на листок А4. Поднимаю его и с улыбкой читаю:
«Список дел для хорошего брата»
- Починить станок
- Прибить полку для книжек (как обещал, когда я была еще во втором классе)
- Отвести сестру на занятие
- Купить билеты на «Спящую красавицу»