Чуть слышно отворилась дверь.
— Это я, эфенди, сёлам алейкум! — сказал горбоносый, входя в комнату.
Поггенполь поднёс к холодным светлым глазам кисть левой руки с плоскими часами в кожаном браслете и медленно перевёл глаза на помака.
— Вы опоздали на целый час. С таким чудовищным отношением ко времени вы так и останетесь средневековыми варварами, живущими в европейской части Турции! — произнеся эту фразу, Поггенполь сделал акцент на слове «европейской». — Толку с того, что мы снабжали вас новейшими орудиями, собранными лучшими немецкими мастерами на заводах Круппа и Бокум феряйн? Вы будете снова и снова проигрывать славянским ордам, пришедшим с Востока, чтобы насиловать ваших женщин и надругаться над вашей верой, пока мы не приучим вас к немецкому порядку и точности!
— Успокойтесь, эфенди! Всё прошло наилучшим образом, — Петко присел на ковёр и, наклонившись прямо к уху европейца, стал ему что-то торопливо рассказывать. За дверью, в прихожей, послышался скрип половиц. Петко по-кошачьи гибко вскочил на ноги. Его рука потянулась за пояс, где был спрятан нож.
Широкая фигура смотрителя заслонила светлый дверной проём. Голос у него был самый почтительный, а всё же чудилась насмешка:
— Ещё кальяну уважаемым гостям?
— Да, Гасан, — расслабленно кивнул Петко, — и подай нам ракии. Сегодня особенный день. А вам, господин Поггенполь, придётся раскошелиться не только за ракию!
«Чох яхши, помаклар, — морщины на лице смотрителя расползлись в широкой и лучистой улыбке, — как говорят, «йи акшамлар» — посидели, поговорили и ушли. Только учти, любезный, что в час акшами — час заката — порядочным людям не полагается вообще говорить о важных предметах. Иначе злые джины сотворённые, как сказано в Коране, из чистого огня без дыма могут всё это проглотить». Духанщик беззвучно смеялся, обнажая белёсые малокровные дёсны. Тут же принесли ещё один украшенный перламутром кальян с длинным мундштуком. Старик заранее положил в кальян немного семян конопли и одурманивающего средства. Вода весело забулькала в сосуде, как только помак, развалившийся на мягких подушках, с мечтательным видом начал тянуть из него наркотический дымок…
С утра Поггенполь стал первым посетителем телеграфной станции. Это была одна из немногих турецких телеграфных станций, занятая теперь русскими телеграфистами. О турецком присутствии ничего не напоминало, за исключением свежей репродукции с портретом султана Абдул-Хамида на стене: напыщенный мужчина в красной феске, с выпуклыми бараньими глазами, сластолюбивым ртом и традиционной «священной бородой калифа», к которой какой-то шутник умудрился пририсовать изображение мужского полового органа с крылышками. Ниже на гвозде болталась копия приказа по войскам от 15 января 1877 г. № 5 о приёме служебной корреспонденции на станциях государственного телеграфа и последняя депеша, которую турецкие телеграфисты так и не успели отослать адресату. При переводе её узнали, что это было послание казанлыкского головы своему вышестоящему начальнику в Филиппополь. «Громадные силы русских разбили наших в большом сражении. Казанлыкское население бежит поголовно. Учреждения Красной Луны пока остаются на месте. Приходится так плохо, что администрации надо выбираться», — жаловался градоначальник.
— Примите срочно телеграмму! — с порога заявил Поггенполь.
— Никак не могу! — русский чиновник, не отрываясь от стакана с чаем, увлечённо читал газету.
— Я утверждённый корреспондент. Вот мой знак, — Поггенполь показал ему нарукавную повязку.
— Ну и что? Не помню когда, но было твёрдо приказано — не принимать телеграмм, — несколько развязным тоном ответил телеграфист.
— У меня есть официальное разрешение от государственного канцлера. Вот печать. Известие крайне важного политического характера.
— Не могу принять и всё. Не велено. Сказано же вам. Извольте получить разрешение в штабе. Каждая телеграмма должна быть снабжена подписью и казённой печатью лица, от которого она исходит, — служащий военно-телеграфной команды вдруг откровенно зевнул и скучно посмотрел вокруг, как бы недоумевая, когда наконец уйдёт докучливый посетитель.
— Монголы! Русские свиньи! Варвары, дикари! — Поггенполь плюнул себе под ноги и, резко хлопнув дверью, побежал в штаб.
Дежурный офицер в штабе, ознакомившись с текстом телеграммы, снял фуражку и в возбуждении стал ворошить русые волосы на голове.