— Знаю. Я видела поисковые отряды и старательно уклонялась от встречи с ними.
— Почему?
— А ты не понимаешь? Что, по-твоему, ожидало меня в случае возвращения? Обследование на медицинском диагностическом комплексе я наверняка завалила бы. А в результате незамедлительно оказалась бы в какой-нибудь клетке в качестве подопытного экземпляра. Ты хотел бы для меня подобной участи?.. Вот и я тоже. К тому же страшно себе представить, что случится, попади технология лорнов на Землю. Вообрази себе мир, в котором каждый сможет менять свой облик по собственной прихоти. Разгул преступности и всеобщий хаос… Апокалипсис покажется нам не заслуживающим внимания событием. А ведь есть еще военные…
— Достаточно, я понял. Последний вопрос. Почему вы все-таки решили раскрыться перед нами вопреки собственным убеждениям?
Катя опустила глаза, а потом твердо сказала:
— Тому есть несколько причин. Во-первых, Алекс Маккуин — мой друг. Единственный друг на Лорелее, который в свое время очень мне помог. А Эдвард Каттнер — бывший командир пропавшего на Горгоне отца, каковым и останется теперь уже навсегда. Несмотря на совершенное преступление, а также на то, что именно мы с Роном сдали экипаж пиратской «Ириды» службе безопасности, хотя никто об этом даже не подозревает. Ни безопасники, ни сами потерпевшие… Теперь понимаешь, почему я не могла их бросить? Справедливости ради замечу, что для любого другого мы сделали бы то же самое… А во-вторых, я же сказала, что хотела с тобой поговорить. Совершенно ясно, что без раскрытия нашего инкогнито настоящего разговора наверняка не получится. Все в нашей жизни предопределено, так уж сложились обстоятельства. Наша сегодняшняя беседа так или иначе должна была состояться. Катастрофа «Феникса» лишь ускорила неизбежное.
— Возможно… — задумчиво сказал Богданов. — Возможно, ты говоришь правду… не знаю. Во всяком случае, не представляю, каким образом можно подтвердить твой невероятный рассказ.
— Что ж, вижу, мне не удалось до конца развеять сомнения, — сказала Катя. — Что ж, тогда попробуем так…
Она встала и направилась прямиком к стене с картиной и гитарой.
Николай нервно дернулся. На его глазах вот-вот должно было произойти немыслимое святотатство — осквернение тщательно оберегаемой реликвии, давно уже ставшей воплощением души станции «Афродита». Терпеть подобное от кого бы то ни было не представлялось возможным. Он в замешательстве оглянулся на командира. Мих-Мих сдвинул брови, однако, заметив настроение заместителя, успокаивающим жестом придержал его за руку. Стало ясно, что он не возражает против нарушения негласного табу. Николай расслабился.
Катя подошла к стене и оглянулась на своих коллег и судей.
— Эта картина, — она протянула руку, — всегда висела в нашей гостиной. Ее почему-то очень любила моя мама. Наверное, из-за снега, которого на раскаленной Горгоне днем с огнем не сыщешь. А может, из-за внушаемого снежным пейзажем спокойствия и умиротворения, не знаю. После того, как мамы не стало, картину забрал дядя Леша, и она долгие годы украшала наш дом на Лорелее, пробуждая воспоминания… Я была страшно удивлена, увидев ее здесь, на Венере. Мне почему-то казалось, что дядя Леша не расстанется с ней никогда.
— Так и есть, — ответил Богданов. — Он таскал ее за собой повсюду, пока было возможно. А потом отдал мне на временное хранение. Так же как и гитару.
— Да, я помню, — сказала Катя. — Это его гитара.
Она отстегнула крепления и сняла инструмент со стены. Случайно задетые струны издали резкий, бьющий по напряженным нервам звук. Звук, которого старожилы станции «Афродита» не слышали никогда.
Катя вернулась в кресло, взяла несколько аккордов, прислушиваясь к их звучанию, а затем вдруг запела:
Они возвращаются в город.
Их торбы едва полны.
Их тайный язык — усталость,
Их копья — вещие сны.
Их взгляды исполнены смысла,
Движенья и позы не лгут.
Смотри, эти темные пятна на белом -
Охотники на снегу.
Ты можешь хворост нести домой
Или резать коньками лед.
Можешь ждать у дверей судьбы,
Но оттуда никто не придет.
Можешь птицей взмыть в облака,
Распахнуть горизонт крылом.
И увидеть сверкающий снегом простор
Между добром и злом.
Экипаж станции «Афродита» замер, боясь пошевелиться. Ничего подобного эти стены еще не слышали.
Но не жди от меня тепла,