Пролог
Путеводная мне не светила уже года. Мне стало казаться, что я навсегда ослеп. Святым договором любовь моя пленена, испытаньем мне стало — отправиться в древний склеп. Она обещала, что станет навек моей, что стану бессмертным и с ней разделю века, если я сражу то, что таится на мрачном дне, Ее вечного, в тьме зародившегося врага.
Я спустился во мрак и искал его сорок лет, в лабиринтах идей затерялась моя душа. Потерял уж свою остроту мой надежный меч, плащ осел, и доспех парадный пообветшал. Я считал теперь, что испытание — это вздор, вместо света меня звали хриплые голоса, и, уставший плутать, я послушно пошел на зов, осторожно ступая за ним, будто по ножам.
Он все вел меня вниз, эхо множило стон с глубин, где чем ближе — тем пуще злой хлад норовил сковать. Я не видел его искаженные мглой черты; чтобы выбраться, он молил руку ему подать. Лишь я подал ладонь — как в запястье вонзился клык. Крупный Змей, ухмыляясь, тогда надо мной возрос, и впился в плечо, издавая победный рык. «Спасибо за то, что избавил от плена звезд, славный гость! Но скажи, от какой ты сюда попал? Я и сам здесь провел нескончаемые века, в пустоте, обессилев, не в силах взойти назад... Кто велел тебе сгинуть, низвергнув в бездонный мрак?»
«Я плутал в ожидании знака ее годами. Путеводная нить превратилась в густую тьму. Я — пустой, меня мучает только о свете память, забирай мое сердце! Теперь мне оно ни к чему, я прошу об одном; отомсти за меня сполна, сожри все, до чего ни достиг бы звезды совет, и если ее свет не видят мои глаза, пусть никто не посмеет тогда на нее смотреть».
Улыбаясь, Змей зубы вгонял мне поглубже в грудь. Я шел и я сгинул; окончен мой путь во тьме. Демон жадно вобрал вместе с телом и мою суть; Вместе с плотью, любовь мою с ненавистью к тебе.
Королевский звездочет
Звезды пропали с ночного неба.
Как только наступали сумерки, Сидус не отходил от телескопа, вновь и вновь всматриваясь в черноту, пытаясь отыскать то, что не должно было исчезнуть. Ночной купол оставался пустым до тех пор, пока не всходило солнце.
Люцерна сидела за столом, заваленным картами звёздного неба, пергаментами с рассчетами, таблицами, прогнозами. Не освобождая места, она положила голову на скрещенные руки и полу-лежа наблюдала за огонечком одинокой свечи в высоком подсвечнике. Как только звезды пропали — Сидус перестал диктовать ей свои наблюдения, так что ее работа сводилась к нахождению рядом с учёным в ожидании новостей.
Он молчал уже третью неделю.
— Почему? — услышав его стон посреди ночи, Люцерна вздрогнула, сбросив дрёму. — Может, это из-за облачности? Такое бывало, но не так долго... Нет, что-то не так... Мастер, может, проверить линзы?
— Издеваешься? — его седые усы дрогнули так нелепо, что Люцерна едва сдержала неуместную улыбку. — Невооружённым глазом видно, что небо — пустое. Нужно было ехать ещё дальше от города, эти огни...
Люцерна поежилась. Ей было не по себе подниматься в обсерваторию при свете слабенького светильника. Осознание, что каждая спичка теперь ценнее золота, приводило ее в уныние.
Раньше одной луны хватало, чтобы освещать путь на холм. Сквозь крошечные окошки ее мягкий свет падал на ступени, обвивающие подъем на вышку. Когда она начала здесь работать, казалось, что ступени бесконечные. Оступиться и сорваться с них в абсолютной тьме стало проще простого.
Тряхнув головой, помощница снова раскрыла последнюю запись книги наблюдений — уже много дней это была одна и та же страница.
Услышав ее копошение, Сидус цокнул языком.
— Я помню, что было последним, это ни к чему.
— Подойдите, мастер. Пожалуйста. Возможно, мы что-то упускаем.
Люцерна выдержала паузу, готовая к привычному упрямому отказу, но к ее удивлению Сидус оторвался от телескопа и, стуча тростью, подошёл к ней. Пламя свечи задрожало, когда он склонился через плечо Люцерны, щурясь и рассматривая ее аккуратный и точный рисунок-схему.
Несколько минут тишины длились очень, очень долго. Никому не нравится быть в тупике, но небо заставляло их обоих чувствовать себя слепыми, глухими и недалёкими. При многолетнем опыте Сидуса и методичном усердии Люцерны в освоении искусства астрологии, ситуация казалось просто нелепой.
— Ладно, мастер, но что, если начать с начала? Как вам кажется, почему это могло произойти?
Он ещё немного помолчал и, наконец, произнес упавшим голосом:
— Одним богам известно, почему.
Люцерна оглянулась на него, расширив глаза. Чтобы учёный сваливал столь грандиозное событие на волю богов? Это было так непохоже на него. В то же время, она разделяла его отчаяние. Когда слишком долго бродишь во мраке без надежды на ясность, остаётся полагаться лишь на чудо.