Камачо передвинул бутыль на поясе так, чтобы ее не было видно. Содержимое соблазнительно булькнуло.
— Постарайся об этом не думать, — посоветовал он.
Существовала грань, где кончалось сострадание и начиналась глупость. Кто знает, когда и где они в следующий раз найдут воду? В этой проклятой Богом пустыне вода была ценностью, и не следовало попусту переводить ее на того, кто все равно почти что мертв.
Камачо успокаивающе похлопал бывшего приятеля по плечу, одарил последней очаровательной улыбкой и вразвалочку зашагал прочь сквозь кусты терновника, тихо насвистывая и сдвинув набекрень фетровую шляпу.
— Камачито вернулся, чтобы посмотреть, не забыли ли мы чего, — приветствовал его одноглазый абиссинец, когда он поравнялся с колонной, и все расхохотались.
Настроение у них было отличное, бутыли с водой наполнены больше чем наполовину, а впереди, как призрачный болотный огонек, маячила перспектива богатой добычи.
Но передвигаться становилось все труднее и труднее. Камачо еще не доводилось ходить по такой пересеченной и изрытой местности. Приходилось карабкаться на скалистый склон, потом прорубаться вниз сквозь цепкие кусты терновника к следующему сухому речному руслу, и снова вверх.
Кроме того, вполне могло оказаться, что либо англичанин передумал и все-таки направился на север от Замбези, в таком случае они его упустили, либо — и от этой мысли у Камачо мороз продирал по коже — они пересекли след каравана рано утром или поздно вечером и в полутьме не смогли его разглядеть. Совершить такую ошибку было легко, каждый день они пересекали сотни звериных троп, а след могло затоптать стадо зверей или занес один из свирепых коротких смерчей, пыльных дьяволов, что опустошают долину в это время года.
В довершение всех несчастий Камачо его банда благородных воинов находилась на грани мятежа. Начались открытые разговоры о том, чтобы повернуть назад. Мол, нет никакого англичанина и каравана с сокровищами, а если и есть, он уже далеко и с каждым днем уходит все дальше. Они устали карабкаться вверх-вниз по гребням и оврагам, вода иссякла, и поддерживать дух предприятия стало нелегко. Зачинщики то и дело напоминали остальным, что в их отсутствие полагающаяся всем доля в прибылях каравана разлетится в пух и прах. Пятьдесят рабов в руках стоят больше, чем сто мифических англичан впереди. Находилось множество веских причин, чтобы вернуться.
Перейре, в свою очередь, возвращаться было незачем, его ждал разве что гнев единокровного брата. Кроме того, ему нужно было уладить одно дело, нет, даже два. Он надеялся, что они устроят так, чтобы англичанин с сестрой остались в живых, особенно женщина. Несмотря на жару и жажду, стоило ему вспомнить ее в мужских брюках, как в паху все наливалось тяжестью. Он с усилием вернулся к действительности и взглянул через плечо на расхристанную цепочку бандитов.
Надо будет убить одного из них, решил он несколько часов назад. Чертовы пожиратели падали, это единственный язык, который они понимают. Нужно дать им урок, чтобы держали носы выше и шагали веселей.
Он уже решил, кого изберет. Больше всех болтал и красноречивее всех ратовал за возвращение на побережье одноглазый абиссинец, слепой на левый глаз. Сложность заключалась в том, что работу нужно было сделать чисто. Впечатление на его людей произведет нож, а не ружье. Но абиссинец не позволял никому подходить к себе близко с незрячей стороны. Стараясь не выдать себя, Камачо несколько раз пытался подкрасться к нему слева, но всякий раз абиссинец поворачивал к нему голову с густой шевелюрой курчавых волос и ухмылялся, а из пустой глазницы по щеке текли слезы.
Камачо, однако, был человеком настойчивым и изобретательным. Португалец заметил, что едва он выходил из слепого пятна абиссинца, как тот расслаблялся и становился болтливым и высокомерным. Камачо еще дважды пытался подойти слева, и дважды абиссинец поворачивался и встречал его холодным неподвижным взглядом. Перейра вырабатывал у жертвы привычку, приучая к тому, что угроза может подступить только слева, и однажды утром, когда все остановились, Камачо демонстративно присел на корточки справа. Абиссинец ухмыльнулся и рукавом вытер горлышко почти пустой бутыли с водой.
— Все. Дальше я не пойду, — объявил одноглазый на довольно беглом португальском. — Клянусь святыми ранами Христовыми. — Он коснулся коптского золотого креста, висевшего у него на шее. — Шагу не ступлю. Я иду назад.
Обмахиваясь фетровой шляпой, Камачо пожал плечами и ответил на холодную ухмылку лучезарной улыбкой.