Пока я пишу это письмо, с палубы у меня над головой и из трюма доносятся скорбные голоса. Несчастных созданий, восемьсот Богом забытых душ, одетых лишь в цепи, грузят на борт и запирают в трюме на все время плавания, которого многие из них не переживут.
Мы стоим на якоре в устье потаенной реки, закрытом со стороны моря сетью извилистых проток и мангровыми болотами, — идеальное укрытие для ведения грязных дел.
Однако мне удалось ознакомиться с корабельными картами и из пометок штурмана узнать название реки и ее точное местоположение. Река называется Рио-Саби, она расположена на 20°58' южной широты и 35° 03' восточной долготы.
Я сделаю все, что в моих силах, чтобы задержать отплытие судна, хотя в настоящий момент не могу придумать, что мне предпринять. Если это письмо дойдет до Вас вовремя, для офицера Вашей смелости и опыта не представит трудностей перекрыть устье реки и захватить этот корабль, когда он попытается выйти в открытое море.
Если мы отплывем до Вашего прибытия, заклинаю Вас следовать тем же курсом, каким капитан «Гурона» обогнет мыс Доброй Надежды, а я буду молить Бога послать нам встречный ветер и неблагоприятную погоду, чтобы Вы смогли догнать нас».
Далее Робин изложила рассказ о своем пленении, об эпидемии, опустошившей загоны, о своем страхе и ненависти к работорговцам, приложила подробное описание их варварств и жестокостей и внезапно поняла, что ее отчет уже занял много страниц. Она начала последний абзац:
«Вы имели любезность выразить свою уверенность в том, что наши судьбы неким таинственным образом соединены. Я знаю, что Вы разделяете мою ненависть к этой гнусной торговле, и по этим причинам я беру на себя смелость воззвать к Вам, будучи уверенной, что Вы прислушаетесь к моему крику боли».
Робин снова прервалась, торопливо порылась в пенале и достала сережку, парную с той, которую она так много месяцев назад подарила Клинтону Кодрингтону.
«Прилагаю к письму знак моей дружбы и веры. Надеюсь, Вы его узнаете. Я каждый день буду всматриваться в море, ища на горизонте паруса Вашего замечательного корабля, спешащего в трудную минуту прийти на помощь мне и другим несчастным, ставшим моими невольными спутниками в этом окаянном, чудовищном путешествии».
Мисс Баллантайн поставила свою размашистую подпись и зашила сложенные страницы вместе с дешевой сережкой в лоскут грубой парусины.
Послать это письмо она могла только по одному адресу. Клинтон говорил, что у него есть приказ посетить остров Занзибар, и она знала, что консул Ее Величества на этом острове — человек твердый и цельный, убежденный противник работорговли, один из немногих, о ком ее отец, Фуллер Баллантайн, писал с симпатией и уважением.
Закончив работу, Робин спрятала небольшой парусиновый пакет за пояс юбки и вышла на палубу. Манго Сент-Джон, исхудавший и бледный, стоял на юте. Он шагнул к ней, но доктор сразу же отвернулась.
— Натаниэль, — окликнула она боцмана. — Я хочу посетить багалу. — Робин указала на арабскую дхоу, до сих пор стоявшую на якоре ниже «Гурона» по течению.
— Они готовятся поднять парус, мэм. — Натаниэль поднес ладонь ко лбу. — Отплывут раньше, чем мы успеем…
— И отплывут, если вы будете продолжать болтать, — отрезала Робин. — Прежде чем они уйдут, я должна проверить, не нужно ли им чего-нибудь.
Натаниэль взглянул на капитана. Мгновение поколебавшись, Манго согласно кивнул и отвернулся, продолжая наблюдать, как на борт сплошным потоком поднимаются рабы.
Капитан-араб, у которого едва хватило сил занять свое место у румпеля, приветствовал доктора с уважением и внимательно выслушал.
Натаниэль ждал ее в гичке, находившейся ниже палубы дхоу, и потому не мог видеть, что происходит на борту. Робин, убедившись, что случайный наблюдатель с «Гурона» не сможет их заметить, передала арабу брезентовый пакет, сопроводив его золотым английским совереном.
— Человек, которому вы доставите пакет, даст вам еще один соверен, — сказала она.
Араб попробовал монету на зуб и, тускло улыбнувшись, засунул ее в складки тюрбана.
— А я матабеле. Индуна двух тысяч воинов. Мое имя — Ганданг, сын Мзиликази, сына Зулу, и я пришел с блестящим копьем и красным сердцем.
Зуга с трудом понял слова молодого воина: он говорил быстро, интонации были непривычны для майора, но намерения индуны не оставляли сомнений. Голос его звучал твердо, с убийственной решимостью, кольцо длинных черных щитов стояло несокрушимо.