Теперь отец и брат говорили об этой ужасной вещи, которую Джордан изо всех сил пытался забыть. Два самых дорогих для него человека открыто обсуждали это, используя слова, которые он никогда не слышал, а читая в книгах, краснел до ушей. Отец и брат говорили скверные слова вслух, и воздух дрожал от стыда, ненависти и отвращения.
– Ты, как свинья, возился в той же грязи, где до тебя побывали тысячи свиней, – в вонючей выгребной яме между ляжками этой шлюхи!
Держась за стенку, Джордан отошел в угол веранды – дальше идти было некуда.
– Если тебе не стыдно барахтаться в том же корыте, то подумай хотя бы, что все эти свиньи оставили там после случки!
От слов отца в воображении Джордана возникли такие яркие картинки, что тошнота подступила к горлу – мальчик зажал рот рукой.
– Дурная болезнь – это проклятие Господне за похоть и разврат! Если бы ты только видел больницу в Гринвиче, где лежат спятившие идиоты, у которых сифилис съел половину мозгов! Посмотрел бы на их слюнявые подбородки, на беззубые рты с гнилыми зубами! Вместо носа – черная гнойная дыра, слепые глаза закатываются под череп…
Джордан согнулся пополам, его вырвало прямо под ноги.
– Перестань, – попросил Ральф. – Джорди от тебя тошнит.
– От меня тошнит? – тихо переспросил Зуга. – Это от тебя приличного человека наизнанку вывернет!
Зуга спустился по ступеням в пыльный двор и взмахнул рукой – шамбок со свистом распорол воздух.
Упрямо выпятив подбородок, Ральф не двинулся с места.
– Папа, если ты ударишь меня плетью, я буду защищаться.
– Ты смеешь бросать мне вызов? – Зуга замер.
– Плеть – для животных.
– Да, – кивнул Зуга. – А ты и есть животное!
– Папа, я тебя предупредил.
Зуга, склонив голову набок, сосредоточенно вгляделся в стоявшего перед ним юношу.
– Прекрасно. Раз ты человек, тогда докажи это! – Небрежно отшвырнув шамбок, Зуга встал напротив сына.
Ральф приготовился защищаться: перенес тяжесть тела вперед, сжал опущенные руки в кулаки.
Удара он не заметил – на мгновение показалось, что ударили не в лицо, а врезали дубиной по затылку, да так, что в черепе загудело. Ральф отшатнулся. Нос потерял чувствительность и в то же время чудовищно распух. Что-то теплое защекотало верхнюю губу – юноша невольно провел по ней языком: солоно. Он утерся тыльной стороной ладони и недоуменно посмотрел на оставшееся на ней кровавое пятно. Внезапно в нем вспыхнула необузданная ярость, будто дикий зверь проснулся внутри. Ральф зарычал, не узнавая собственного голоса, и бросился вперед.
Отец стоял прямо перед ним – юноша изо всех сил замахнулся, целясь в это красивое холодное лицо, предвкушая треск высокомерного носа с высокой горбинкой и хруст выбитых зубов. Кулак пролетел по воздуху, не встретив препятствия, и замер на уровне глаз Ральфа. В плече хрустнуло. Череп снова загудел, как колокол, зубы клацнули, голова откинулась назад. В глазах потемнело, вспыхнули яркие искорки, потом зрение прояснилось – на Ральфа наплывало лицо Зуги.
До этого момента юноша относился к отцу с уважением, страхом и глубокой любовью – и вдруг откуда-то из потемок души выплеснулась яростная, ужасающая ненависть. Ральф ненавидел отца за все: за бесчисленные наказания и обиды, запреты и правила, с которыми приходилось мириться каждый божий день; за почтительное уважение окружающих, которые ожидали, что сын будет вести себя столь же безупречно, тогда как Ральфу это не под силу; за непомерное бремя сыновнего долга, который невозможно сбросить с плеч; за украденную любовь – любовь, которую мать щедро отдавала отцу, а не сыну; за смерть матери, которую отец не смог предотвратить. А больше всего за то, что волшебное переживание отец превратил в нечто грязное, постыдное и тошнотворное.
Ральф бросился на отца, однако беспорядочное махание кулаками не достигало цели, в то время как от ударов Зуги треск стоял такой, словно топором рубили дерево.
Зуга ловко уклонялся от выпадов, прикрываясь руками, подныривал под летящий на него кулак и небрежно бил в ответ только левой – будто отмахивался. Тем не менее эта легкость была обманчива: от каждого удара у Ральфа клацали зубы, кровь текла из носа и распухших губ, превращая лицо в кровавое месиво.
– Перестаньте, пожалуйста, прекратите! – умолял Джордан, скорчившись возле стены. Его рубашку покрывали пятна рвоты. – Прошу вас, перестаньте!
Мальчик хотел закрыть лицо руками, чтобы не видеть драки, крови и жуткой ненависти, – и не мог. Ужасная сцена завораживала: он жадно наблюдал за каждым безжалостным ударом отца, за каждой каплей крови, пролитой братом.